Варвара пошла было между рядами, совсем сгорбившись от тяжести корзины, но Иван удержал её, тронув за костлявое плечо.

– Варь… Может, помочь чего? С Настастей, в школу бы ей надо. А? Где искать – то тебя?

Варвара неожиданно сильно и злобно дёрнула плечом, выкрикнула

– Искать? Не вздумай. Будешь лезть, порчу наведу, невестушка твоя жабьими бородавками пойдёт. Сгинь. Пропади!

…

Невесомая пряжа паутинок светилась серебром и золотом в тяжёлых, кряжистых ветвях старой груши, тёплое, ласковое солнце в этот день светило, как будто по заказу, красило в жаркие тона белый песок пологого берега, томило поздним теплом траву .От его лучей томные свечи цветков бешеного огурца, росшего по берегам Карая, исходили сладким ароматом, и у сельчан, собравшихся на свадьбу томно ныло нутро. Дина все сделала так, как задумала, стол – длинный, скорее даже бесконечный, украшенный кружевными белоснежными скатертями накрыли на берегу, вдоль установили лавки, крытые коврами, и теперь бабы, хихикая, шушукаясь и толкаясь носили блюда и тарелки, полные до краёв – такого здесь ещё не было.

Венчаться Дина отказалась наотрез, хоть бабка Василиса рвала на своей плешивой голове волосы, да Иван и не настаивал, время такое, веры истиной все равно нет. А вот в ЗАГСе, в райцентре, красивей невесты, наверное, не было – Дина подать свою красоту умела. Шёлковое платье цвета топленого молока, совершенно простое, нежное, как дым, свободно струилось к узким щиколоткам, слегка вырисовывая стройные бедра, тонкую талию и большую грудь, и как будто истаивало у изящных туфелек с высокими каблуками – шпильками. Волосы светлыми волнами ложились на плотно обтянутые шелком красивые плечи, и единственным украшением была сверкающая золотом нить, перехватывающая лоб и сдерживающая водопад густых локонов. Иван, когда увидел будущую жену, аж онемел на мгновение, замер, прижмурившись, он, наверное, даже бы её и не узнал, если бы не Алексашка, крепко держащий новую маму за руку, чтобы не потерять.

– Красивая ты, Дин. Прямо глаз не оторвать, принцесса.

Иван сказал это искренне, но слова прокатились камушками холодно и звонко, и в сердце не отозвались. Дина улыбнулась, погладила жениха по руке, чуть прижалась.

– Для тебя, милый. И это…

Она стала боком, не обращая внимания на народ, толкающийся в вестибюле положила руку на живот, выразительно его погладила.

– И это… Для тебя…

Дина с силой захлопнула окно, да так, что задребезжали стекла – опять эта попрошайка с дурацким именем припёрлась за мукой. Сколько раз она говорила Ивану – не поважай всякую шваль! Ходят, клянчат, нет, чтоб работать, как следует, а он каждому готов кусок сунуть. Благодетель.

Анфиса, вздрогнув всем щуплым телом, отскочила от окна, и, не удержавшись на обледнелой тропинке так и полетела бы в сугроб, встала прямо в глубокий снег одной ногой. Но сзади старуху поддержал Алексашка – невысокий, но крепкий парнишка легко удержал легкую, как перышко бабку и не дал упасть.

– Сейчас, баб Анфис. Вынесу. Тебе чего – мучицы?

Старуха вылезла из сугроба, потопала рваными валенками, чтобы стряхнуть снег, поправила съехавший набок косматый пуховый платок, глянула по-птичьи подслеповатыми глазками на мальчишку, проблеяла тоненько

– Мучиицы, родной, Сашочек. Стакашек, на хлебушко. И яичка, хоть битого. Может, мамка даст… Скажи тока, что другому кому, а то мне не даст. Злющая.

Алексашка зло зыркнул в сторону окна, кивнул бабке, нырнул в калитку.

– Чего ты шаришь там, как мышь? Вот я мамане скажу, конфеты таскаешь, наверное.

Светка, противно прищурившись, отвесив влажную пухлую розовую губу, прислонилась плотным бочком к резной стенке ларя, и буравила сводного брата острыми узкими зрачками, как гвоздиками. Девке исполнилось пять, но за отвратительный характер взрослой девицы ей можно было дать и восемь. Да и разумом она была старше, хитрая, злая, быстрая и умная, несмотря на свой вид толстой девочки – одуванчика.

– Молчи, вредина. Нет там никаких конфет, конфеты в буфете. И не ем я их, это ты жрёшь конфеты, как хлеб, а фантики за диван бросаешь. Как бы я матери не пожаловался.

Светка норовисто дёрнула толстым плечом, буркнула

– А чего тебе там надо? Лазишь зачем?

– А он старухе попрошайке муку ворует. Он же зерно покупал, на мельницу возил, в ларь прятал, хранил. Вот теперь и разбазаривает…

Ребята в пылу перепалки даже не заметили, что вошла мать. Дина, выпятив вперёд сильно пополневший живот, стояла на пороге и насмешливо смотрела на парня. И глаза у матери и дочери были совершенно одинаковыми – в совершенно небесной, нежной сини, как дула чернели узкие, злые зрачки.

Сашка смутился, сунул бумажный пакет в карман, и брюки с этой стороны моментально стали седыми, как будто их припорошило снегом.

– Муку высыпь назад. Моду взял нищету приманивать к дому. И чтоб я её не видала здесь больше.

Дина хотела было залезть пухлой пятерней в карман Сашки, но на её локоть легла смуглая рука мужа, и она отпрянула, даже вскрикнув от неожиданности.

– Оставь парня. Пусть отдаст старухе муку, та хлеб спечет хотя бы. Ей помочь некому, а ты от жадности лопнешь ведь, куда в тебя лезет. Твоей жадностью уж люди мне в глаза тычут. Откуда что взялось….

Дина ещё раз злобно стрельнула из своих дул, но перечить не решилась, отстала. Повернулась, толкнула в толстый бок Светку и пошла, раскачивая плотный торс – настоящая корова, которую гонят с пастбища, крепкая, сытая, исходящая молочным духом.

Иван достал из сундука пакет с пряниками, сыпанул в кульки гречки, пшена, отнял у сына муку, сложил все в авоську.

– Яиц ещё возьми десяток. И молока банку – там, на погребице есть. Да сам отнести, бабка прыснула уж отсель, бежала, как курица со страху. Вот ведь…

Алексашка кивнул, сайгаком скаканул в сени, и был таков.

…

– Иван.. Вот ты мне поперёк все время, а я ради нас стараюсь. Все в дом. Будем раздавать направо – налево, так скоро и сами голодать начнём. Думать надо…

Иван молча смотрел на крепкую спину жены. Она сидела перед зеркалом, пристраивала последнюю бигудину на затылке – в последнее время Дина, срезав свои шикарные локоны напрочь, освоила новую причёску "белокурая овца", и старательно накручивала волосы каждый вечер на бигуди. Откуда взялась эта жадная, не очень умная баба в его жизни? Как она вылупилась такая из кокона, ведь была же лёгкая, светлая бабочка, куда она делась? Улетела, наверное, туда же, куда и все… куда и Татьянка…

– Я в своём дому сам решу, как и что мне думать. Сашку не трожь. Парень добрый, у него душа светлая. Пусть помогает, от нас не убудет.

– Да? Ну-ну…

Дина вдруг резко развернулась, аж подпрыгнула, бигудины дрогнули, но удержались на круглой, белобрысой голове.

– Ты думаешь, я не знаю, почему ты старухе этой помогаешь? Анфиске этой поганой? Да потому, что она родня твоей зазнобе этой, ведьмаке страшной. Как там её? Варька, что ли? Какая-то пятая вода на киселе, троюродная тётка, вроде. Как её не убили? А надо бы….

Иван вздохнул, вытащил свою подушку, пошёл к дверям.

– В бане переночую, я с рассветом на рыбалку. Клюёт, говорят, хорошо. Весна на носу.

Он хлопнул дверью, и, пока не вышел в сени, слушал постепенно глохнущий, возмущенный крик жены.

Иван, отмахав километров десять по целине, вдруг ощутил свинцовую тяжесть в ногах – возраст, как не крути, уже не двадцать. Озеро уже чувствовалась поблизости по особому колдовству большой воды, то ли запаху её, несмотря на морозный воздух, то ли по высокому небу, в котором играли отражением водные блики, то ли по встревоженным крикам каких-то птиц, чей зимний покой был нарушен незваным гостем.

Иван не зря прошел такой трудный зимний путь, именно здесь, на этом озере было у него тайное местечко, рыба здесь шла на удочку, как заколдованная. Чуть отдышавшись, Иван скинул рюкзак, смел снег с здоровенного бревна у самого берега, притоптал снег, чтобы развести костер, достал топорик и побрел вниз по реке к небольшой берёзовой роще, жарче, чем берёза ничего не горит. Роща встретила Ивана молчаливо и торжественно, берёзки приветливо качали тонкими ветвями – сколько они не видели здесь человека, года три, больше? Иван свое место держал в тайне, а сам уж давно здесь не появлялся, все некогда. Солнце уже выглянуло из-за дальних деревьев на том берегу, приласкало озябший берег, окрасило синий лёд в нежно – розовый, и Иван с удивлением заметил тоненькую тропку через реку на ту сторону. Даже не тропку, намёк, так бывает, когда на уже давно проторенную дорожку много дней падал снег, а потом пригрел солнышком, и белое покрывало просело в этом месте, предательски выдало чей-то путь. Иван потряс головой, думал привиделось, никакой тропки в заросли плотного колючего терна на том берегу просто не могло быть, но все осталось по-прежнему, след был. Устало крякнув, Иван оттолкнулся палками, съехал вниз на лёд и начал подъем на обрыв к кустарнику, матерясь на свою дурь – сквозь вековые заросли пробраться вряд ли возможно, его фантазия, похоже, сыграла с ним шутку.