– Тут сегодня как на вокзале Гранд-Сентрал, – сказал Циммерман. – Все повылазили из нор и тут же полегли с сердечными приступами.

– Как наш пациент?

– Крепкий орешек, всё с ним в порядке. Он всё время просит морфин, а потом ржёт.

– Могу я его увидеть?

– Третий этаж, в конце коридора.

Циммерман повернулся к человеку с бледным лицом, которого несли два молодых парня. Делани тронул интерна за рукав.

– Спасибо, доктор.

– Если бы нас застукали, – сказал Циммерман, – сцапали бы обоих.

Эдди Корсо лежал на койке в отдельной палате, его накрыли плотным одеялом, а над головой разместилась прозрачная кислородная палатка. Ему не мешало бы побриться. Сбоку от двери расположился Бутси, выглядел он насторожённо, даже встревоженно, но при этом притворялся, что всё в порядке, и с деланным интересом разглядывал свои ногти. Портьеры были задёрнуты, на столике у кровати горела лампа. Делани раздвинул боковины палатки.

– Морфий, морфий…

– Это старая и не смешная шутка, Эдди.

– Как и я сам.

Корсо покрутил пальцами в воздухе, показав на Бутси, и толстяк выкатился из двери, заняв позицию в коридоре. Корсо слабо улыбнулся.

– Спасибо ещё раз, Док.

– Благодари доктора Циммермана.

– Разумеется. Но это же ты, Док. Без тебя…

– Довольно, хватит.

Повисла пауза.

– Я слышал, у тебя кое-кто появился в доме.

– Да. Мой внук.

– А где же его мама?

– Не знаю. Возможно, в России.

– В России? Она что, с ума сошла? Ей что, мало снега здесь?

– По правде говоря, я точно не знаю, где она. Думаю, что в Испании. Это значит, что у неё есть паспорт и она села на пароход. Я позвонил Джеки Норрису из портовой полиции и попросил помочь.

– Он хороший коп. Но ты же не говорил ему обо мне, да?

– Никогда. Джеки пообещал сделать всё, что сможет.

– Он всегда держит слово.

Корсо закрыл глаза, будто отключаясь. Делани подошёл поближе.

– Больно, Эдди?

Тот открыл глаза.

– Не-а. Ну, совсем немного. У тебя есть кто-нибудь, чтобы помочь с малышом?

– Анджела прислала мне женщину.

– Это хорошо. Она из б/д, надеюсь?

– Я думаю, итальянка, но точно не знаю. Не стал спрашивать.

– Её послала Анджела, и она точно б/д. Для тебя это хорошо, раз ты с ребёнком на руках. Иначе хрен знает, что бы ты с этим поделал.

– Это точно.

Они помолчали.

– Твоя дочь Грейс не вернётся, Док, мальчик может оказаться тут надолго.

– Я не думал об этом.

– Сколько лет мальчику?

– В марте будет три. В день святого Патрика.

– Господи Иисусе. Ещё один проклятый ирландец. И через пятнадцать лет, когда ты уже будешь стариком, он закончит школу.

Делани засмеялся. «Я тоже об этом подумал».

Корсо, похоже, на секунду потерял сознание. Делани пришло в голову: надо бы позвать Циммермана, мало ли…

– Деньги у тебя есть? – спросил Корсо, возвращаясь в исходную точку.

– Хватает.

– Да ладно. Не вешай мне на уши лапшу, Док. Я знаю, ты здорово потратился, когда Молли, ну, в общем…

Он не закончил фразу. Продолжать было бы лишним.

– Я помню, как ты разместил объявления в газетах, – продолжил Корсо. – И развесил на каждом столбе листки, от Двадцать третьей улицы до Бэттери-парка. Ты нанял частную ищейку. Это наверняка влетело тебе в копеечку.

– У меня достаточно денег, Эдди. И накопления есть, и пациенты. Мальчик голодать не будет.

– Когда я был у тебя в последний раз, с малярией, чуть яйца не отморозил. У тебя нет парового отопления, Док. Мальчик будет бегать с голым задом по дому, и?..

– Женщина присмотрит за ним.

– Она и себе задницу отморозит.

Корсо отвернулся к стене и вздохнул.

– Сколько уже времени прошло? – прошептал он. – С тех пор, как Молли ушла?

– Шестнадцать месяцев, – сказал Делани.

– Господи Иисусе.

Рука Корсо потянулась к застёжке палатки, затем опала.

– Думаю, пора выбираться из всего этого.

– Хорошо бы.

– Мне не нравится, как всё сейчас раскручивается. Продавать выпивку, держать клубы – это одно дело. Это, в конце концов, даже весело. Но всё это накрылось. Сухой закон всё убил. Мне не нравится, что хотят делать некоторые из парней. И им не нравится, что мне это не нравится. Особенно долбаные неаполитанцы… кучка мудил. Этот Фрэнки Боттс…

Он закашлялся, и Делани прислонил к его рту салфетку, чтобы тот смог сплюнуть. Салфетка порозовела.

– Кстати, у меня самого уже трое внуков, Док. Этим утром я отправил их вместе с их мамой подальше отсюда…

– Они у тебя хорошие. А с двоими я принимал роды, помнишь? И всем троим делал прививки.

– Точно, точно… – он снова прикрыл ненадолго глаза. – Я хочу дожить до их школьного выпускного.

– И до выпускного из колледжа.

– А знаешь, в этом что-то есть. Колледж. Они могли бы стать первыми в истории рода Корсо, кто…

Оба немного помолчали. Затем Делани сказал: «Если ты собираешься завязать с этим… бизнесом, чем тогда займёшься?»

– Может, стану священником.

Делани засмеялся.

– Не-а. Может, переберусь во Флориду. Или просто подальше от Запада.

– Ты там с ума сойдёшь.

– Лучше быть чокнутым, чем мёртвым.

Делани медленно пробирался в сторону дома, навстречу дул ветер с реки. Снег теперь превратился в лёд, открытыми ранами чернеющий на улицах, и он не чувствовал своего лица. Как и всегда, ледяной зимой или знойным летом, он смотрел вниз, фута на два-три перед собой, и если бы стал вглядываться дальше, то, кажется, не смог бы идти вообще. Как и всегда, он гнал из головы ощущения, которых набрался на вызовах, – нужду, боль и ложное успокоение, которое он давал этим больным людям. Да, он врач, но медицина не принадлежит к числу точных наук. Не от всего есть лекарства. Как и в жизни. Причиной смерти всегда становится жизнь. На протяжении многих лет он успокаивал людей, которым оставалось жить заведомо недолго. Он надеялся, что его утешительный шёпот не приносит им вреда. Он хотел думать, что ему удаётся уменьшить их страдания. Но он не мог носить всё это в своей голове. Ему приходилось их осматривать со всей возможной тщательностью, делать всё, что можно, не принося вреда, а затем забывать о них.

Но он не мог выкинуть из головы Эдди Корсо. Тот не был просто пациентом. Он был другом, и дружба их родилась под дождём из воды и крови. И сейчас, поскальзываясь, балансируя и переводя дух на чёрном льду, Делани вновь видел Эдди под проливным французским дождём, по колено в воде, заполнявшей окоп, с фляжками на шее, с расширенными полусумасшедшими глазами. Он собирался прорваться к источнику у подножия утёса. Зная наверняка, что там немцы, что у них пулемёты и ручные гранаты, что у них есть всё, чего не было у американцев, – шинели, ботинки, боеприпасы, еда и вода. Американцы пытались собирать воду в растянутые плащи, но немцы открыли шквальный огонь и изрешетили те нехитрые приспособления пулями. А заодно пристрелили одного из солдат. Остатки батальона не могли ни идти вперёд, ни вернуться, отступить, поскольку немцы оказались ещё и сзади, а помощи не было ниоткуда. Батальон скорее всего объявили пропавшим без вести. В ту ночь они уже не были батальоном. Но они и не пропали без вести. Они попали в окружение. И тогда Эдди сказал, что он сходит за водой, какой бы грязной она ни была, и по пути обыщет трупы, чтобы найти под мундирами хлеба или сухарей. Делани пытался его отговорить. Эдди ответил, что даже немцы должны хоть иногда спать, и лучшее время, чтобы всё провернуть, – именно сейчас, в навалившейся дождевой темени. И ушёл, вскочив на бруствер окопа, нью-йоркской крысой пробираясь между поломанных деревьев, воронок и незахороненных тел, обхватив фляги так, чтобы они не стучали друг об друга. Увидимся, сказал Эдди. И ушёл. Делани слышал лишь стук дождевых капель и храп солдат, спящих в окопе. Затем в небе вспыхнула ракета, посылая стрелы света сквозь изуродованный лес, будто на салюте в честь 4 июля, и застрочил пулемёт. Тр-р-р-р-ррр. Тр-р-р-р-ррр. Ракета догорела. А затем наступила тишина. Те, кто лежал возле Делани, даже не пошевелились. Потом он услышал стон в отдалении. Схватил комплект первой помощи, встал из укрытия и отправился искать Эдди. Он нашёл его лежащим на спине в кустах, в дюжине футов от источника. Глаза Эдди были широко раскрыты. Свежая скользкая кровь, водянистая от дождя, на плече и руках, в одной из фляжек дыра. Как минимум одна пуля в спине, все ботинки тоже в крови из раны на ноге. «Святый Иисусе, Доктор, больно-то как». Делани сорвал фляги и выбросил их в рыхлую листву. Затем он увидел раненую ногу Эдди и понял, что тот не сможет идти. Взял его под мышки, оттащил туда, где листва была погуще, перевернул, взвалил на плечо и поволок, поскальзываясь и падая, утопая в крови, назад, к своим. Один из коллег-докторов, Хардин из Оклахомы, выбрался из своего укрытия, и они вдвоём разорвали на Эдди одежду и промыли раны спиртом так тщательно, как смогли, затем наложили грубые жгуты на вспоротое бедро и размозжённое плечо, используя располосованные гимнастерки с мёртвых: бинтов уже не осталось. «Долбаная боль, Док, болит так, что пиздец просто». Делани сделал ему укол морфия, руки тряслись, дождь лил как из ведра, и через несколько минут Эдди потянуло в сон. Делани долго ждал в тишине, думая о том, что если боль не успокоится, Эдди наверняка умрёт. Если всё вообще тут не успокоится, умрут они все. Он никогда больше не увидит Молли. Он не увидит маленькую Грейс. Больше не гулять ему с ними вдоль берега Норт-Ривер.