Проф. Ключевский в своем сочинении «Боярская дума древней Руси», в главе XVII, по поводу учреждения опричнины, рассуждает о враждебных отношениях Грозного к боярству; причем является также последователем мнений Соловьева, также называет эти отношения борьбой царя с боярством, но настаивает на том, что эта борьба «имела не политическое, а династическое происхождение» (357). Поэтому, подобно Соловьеву, он преувеличивает значение случая с присягой в 1553 году, называя его «жгучим поводом», от которого «возгорелся пожар лютости в земле Русской». А опричнине он дает следующее оригинальное объяснение: «Ни та, ни другая сторона не шала, как ужиться одной с другой и как обойтись друг без друга. Оне попытались разделиться, жить рядом, но не вместе. Попыткой устроить такое политическое сожительство и было разделение государства на земщину и опричнину» (362). Оригинально здесь в особенности то, что дело изображается какой-то обоюдной попыткой с обеих сторон. Подчиняясь словам самого Грозного, сказанным в его переписке с Курбским, г. Ключевский также преувеличивает всемогущество Сильвестра и Адашева и делает о них такой вывод: «прежде всего на самого себя должен царь пенять за то, что оба избранника не оправдали его надежд» (353). Но каких это надежд они не оправдывали, остается неизвестно. Если тут разумеется «идея самодержавия», о которой перед тем говорится, то любопытно было бы узнать, в чем Сильвестр и Адашев поступились против «той идеи? «Сам Иван, несмотря на высоту, до которой поднялся его взгляд на значение государя», все-таки не отрешился от удельных традиций и назначил удел младшему сыну (359). О какой это высоте взгляда тут говорится, тоже остается неизвестным. Разве о той высоте, о которой далее говорится по поводу известной эпистолии Ивашки Пересветова: «автор (этой шистолии) считает образцовым порядок, заведенный царем Магмет Салтаном, который возведет правителя высоко, да и пхнет его в зашею надол» и пр. (367).

Но все указанные попытки обелить Грозного и отыскать глубокий исторический смысл в его казнях и опричнине бледнеют перед апологией Е. А. Белова, которую мы находим в его монографии «Об историческом значении Русского боярства до конца XVII века». Спб. 1886 (первоначально в Журн. М. Н. Пр. того же года). Чтобы не только обелить Грозного, но и возвести его в великие люди, г. Белов не стесняется в толковании фактов действительных и в измышлении небывалых. У него «Грозный отвратил от России опасность господства олигархии» (62). Адашев и Сильвестр, возвышенные из незнатных людей, вдруг являются у него сторонниками боярской партии, в ее борьбе с царем; причем «властолюбие Сильвестра и самообожание не знало границ». Виной Иоанновых казней и многих зол для России был все тот же Сильвестр, которому будто бы «никто не смел слова сказать» (83–85). Затем идут все возможные парадоксы для того, чтобы устранить свидетельство иностранцев о тиранствах Грозного: одни писали по слухам и потому лгут, другие хотя и были очевидцами, но пристрастны, третьи будто бы представляют отголоски боярской партии, которая «пользовалась легковерием иностранцев» и т. п. И подобные аргументы подкрепляются ссылками на некоторые другие, не точно переданные ими факты (88–90). Оказывается, что не кто иной, как московские бояре подвели на Москву крымского Хана в 1571 году и потом воеводы намеренно заняли неудобные посты в тесных московских улицах (93). (Любопытно, что главный воевода, Бельский, при сем сам задыхался от дыму во время пожара, тоже, вероятно, намеренно.) Митрополит Филипп Колычев заслужил свою гибель, ибо вздумал мешаться не в свое дело, т. е. в опричнину и вообще в светские дела, а относительно его умерщвления Малютою Скуратовым «это еще вопрос» (112–113). Погром Новгорода Великого с «объективной» точки зрения автора оправдывается тем, что на севере было какое-то «брожение умов» и там «что-то затевалось». Правда, на это нет никаких данных, но недаром же Флетчер, бывший в России при Федоре Ивановиче, говорит о каком-то «неминуемом восстании» и о том, что «народ был привязан к потомству удельных князей» (116). И т. д. в том же роде. Одним словом, во всех бедствиях и тиранствах виновата боярская партия, а Иван IV является невинен и велик. Далее этого едва ли может идти отрицание всяких нравственных принципов истории. Кроме того, автору брошюры не приходит в голову самый естественный вопрос: если Иван IV сделался велик только тогда, когда освободился от своих советников Сильвестра и Адашева и от их соумышленников бояр, то почему же дела государственные шли наоборот: хорошо и счастливо в эпоху сих советников и очень бедственно в эпоху опричнины?

Есть, наконец, попытка объяснить тиранства Грозного душевной болезнью, или «неистовым умопомешательством (mania furibunda), вызванным и поддерживавшимся яростным сладострастием и распутством» (Я. Чистовича «История медицины в России». Спб. 1883. Приложения).

54

Никонов. VII. 6. Здесь собственно повесть о Федоре Ивановиче, сочиненная патриархом Иовом; почти в том же виде эта повесть повторяется у Татищева. (Чт. О. И. и Др. № 9. М. 1848). Никонов. VIII. Здесь так наз. Новый летописец. (Он же во Времен. XVII. 24). Летопись о мятежах. 7. Латухин. Степ. Кн. (См. Карамз. к т. X, прим. 10). Письмо кардинала Болоньети, папского легата в Польше, говорит, будто при этом мятеже было 20 человек убитых и около сотни раненых (Hist. Rus. Mon. II, № L). Показания этих источников о Московском мятеже против Бельского вообще сбивчивы и разноречивы. По совокупности известий и обстоятельств я позволяю себе объяснить это событие именно интригами бояр не только против Бельского, но и против Годунова. Некоторые свидетельства указывают или намекают на эту связь. (Никон, и Нов. летоп.). Соловьев (VII. 250. прим. 73.) указывает на одну Рукопись Спб. Публ. Библ., где прямо говорится о двух партиях: с одной стороны, Мстиславский, Романов, Шуйский, Голицын, Шереметев, Головин; с другой — Годуновы, Трубецкой, Бельский (только дьяк Щелкалов причислен сюда слишком рано: он пристал к Годунову несколько позднее). Приблизительно то же говорит Летопись о мятежах. (6). Приписывать Бельскому какие-то планы о возведении на престол порученного ему маленького Дмитрия было бы несправедливо. Нигде фактически не обнаруживаются его связи с партией Нагих; напротив, обнаруживаются его связи с Годуновым, который преследовал потом заводчиков мятежа, Кикиных, Ляпуновых и др., разослав их в ссылку и по темницам, а Бельского в 1591 году воротил в Москву. Это обстоятельство и по мнению Миллера также подтверждает его связь с Годуновым. (Опыт Новой Истории России. 25).

О собрании именитых людей в Москву из всех городов и просьбы их, чтобы Федор «не мешкал» своим коронованием, говорит Никон, л. VIII. 5. В Псков, сказано: «Поставлен бысть на царство царем, на Вознесеньев день, Федор Иванович митрополитом Дионисием и всеми людьми Русской земли». (П. С. Г. Л. IV. 320). Иностранцы Петрей и Горсей также указывают на собрание земской думы, предшествовавшее коронованию Федора и утвердившее его на царстве. Обряд венчания см. в С. Г. Г. и Д. IL № I.

О тяжкой болезни Никиты Романовича упоминает кардинал Болоньети в своем письме от 24 августа 1854 года. (Hist. Rus. Monum. IL № VIII). О смерти его Samml. Rus. Geschichte V. 36.

55

Латухина Степей, книга. Новый Летописец. Летопись о мятежах. Хроника Петрея. Хронографы (см. Изборник Попова 187). Сборник Имп. Пуб. Библ. № 17; на него ссылается Соловьев (к т. VII, прим. 80., где говорится, что московский народ, приверженный к Шуйским, хотел побить Годунова камнями.). Псков. Лет. (П. С. P. Л. IV. 320). «Иное сказание» (Времен. XVI. 2–4). Польск. дела в Архиве Мин. Ин. Д. № 18. Здесь дается наказ послам, отправляемым в Литву, как отвечать на вопросы о государственной опале на Шуйских и о казни посадских людей. Соловьев объясняет участие торговых людей в борьбе Шуйского с Годуновым тем, что значение граждан Московских будто бы поднял Иван Грозный, «призывая их на собор, обращаясь к ним с жалобой на бояр по отъезде в Александровскую Слободу» (VII. 284). Это объяснение сомнительно. Не вероятнее ли предположить, что московские купцы, кроме своих связей с Шуйскими, не любили Бориса за то покровительство, которое он оказывал иностранцам, именно английским купцам. Об этом покровительстве неоднократно свидетельствуют Горсей и Боус (см. Толстого «Россия и Англия»).