Стоило Тодору выйти на прогулку в «могилу», и он словно дичал. Насупливал мохнатые брови, плотно сжимал губы и метался из конца в конец двора. Временами он останавливался и ощупывал массивные, скрепленные бетоном каменные блоки, пока кто-нибудь из товарищей не кричал ему, чтобы он не возбуждал подозрения у часовых на вышке.

Возбуждающе действовало солнце и на исключенного из университета студента-агронома, долговязого Дамяна Иванчева.

Его арестовали и осудили на шесть лет вскоре после того, как он женился на молоденькой работнице, смуглой, как шоколад, который она упаковывала на фабрике «Пеев». Сынишке Дамяна, прелестному круглощекому мальчугану, уже минуло два года, а отец так ни разу еще и не приласкал его.

Во время одного из свиданий через решетку Дамян попросил жену прогуливаться с ребенком возле тюремной стены в тот час, когда мы вылезаем в «могилу». Ему, мол, будет легче, если он будет знать, что они рядом.

Только едва ли ему действительно становилось легче от этой мучительной близости.

Как только тюремщик открывал двери камеры, Дамян стремительно выскакивал во двор, выбирал уголок, где было потише, и напряженно вслушивался…

Снаружи обычно долетал только неясный гул города, да временами можно было различить приглушенный звук автомобильной сирены. Иногда за стеной то тут, то там резвились дети.

Дамян начинал нервничать.

— Тише!.. Ну тише же, товарищи! — просил он, словно ему нужно было непременно разобрать, что именно кричали ребятишки.

Я поговорил с ним. Пытался отвлечь от этого напряженного прислушивания, только нервировавшего его. Объяснил ему, что он, в сущности, совершенно не использует столь необходимый ему отдых на солнце.

— Да я, товарищ секретарь, понимаешь, просто так… — виновато усмехнулся он. — Понимаешь, может быть Милка отпустила Ванюшку побегать, и один из этих голосишек — его!

Ну что с ним поделаешь — неудовлетворенная отцовская любовь!

Я посоветовал ему взять под свою опеку наших «ребятишек» — нескольких заключенных гимназистов. Идиотский фашистский суд объявил их опасными конспираторами только за то, что они собрались на одной из вершин Средней горы и пели там, на воле, революционные песни!

Дамян послушался меня — при следующем свидании с женой он оказал ей, чтобы она больше не водила сынишку гулять к стенам тюрьмы. Незачем с детства пугать ребенка этими мрачными каменными громадами.

Дамян сразу же сблизился с перепуганными мальчуганами, и через несколько дней они уже не отходили от него ни на шаг, все вертелись, как цыплята вокруг наседки. Бывало, выходит он на прогулку — высокий, как на ходулях, раза в два больше всей этой мелюзги, — а они семенят рядом, и только слышится:

— Дядя Дамян!.. Дядя Дамян!..

Он — недоучившийся агроном — рассказывал им о первых колхозах в Советском Союзе, о Дарвине, о разных чудесах химии и агрономии. Увлекал парнишек играми. Они особенно любили игру в «классики». Было очень смешно смотреть, как долговязый Дамян скакал на одной ноге и подталкивал биту по начерченным на земле квадратам…

Так они играли и тогда, когда произошло это невероятное в стенах тюрьмы событие.

Тени уже начали удлиняться. Каждую минуту мог появиться Спиридон, или, как все его звали, «Смерть». Это был один из самых жестоких тюремных надзирателей. Свое прозвище он заслужил не только тупым зверством, но и тем, что лицо его — костистое, с глубокими глазницами — очень смахивало на череп мертвеца.

Вдруг игравшие в «классики» гимназисты что-то крикнули, двое или трое из них бросились к основанию наблюдательной вышки. Побежал туда и Дамян. Подошли и другие любопытные, хотя никто из них еще не знал, что произошло.

Но тут появился Спиридон.

— Заходи! — гаркнул он, подняв руку и звеня связкой ключей.

— Внимание! Товарищи, входите! — крикнул я, чтобы предупредить столпившихся у стены, так как не знал, что они там делают.

Тюремщик почувствовал, что произошло что-то необычное, забеспокоился и побежал к собравшимся у вышки. Но как ни вглядывался он своими глубоко запавшими глазками в каждого, он так и не смог ничего понять. Заключенные стояли смирно — почтительные, как никогда. Некоторые даже улыбались ненавистному надзирателю.

— Заходи! — опять гаркнул он, и все с подчеркнутым послушанием направились к арестантскому помещению.

В тот год камеры в тюремных корпусах были переполнены, а новые арестованные все прибывали и прибывали. В связи с недостатком места, а отчасти и для того, чтобы отделить политических от уголовников, тюремное начальство стало занимать помещения, выстроенные под мастерские.

Нас загнали в большое недостроенное бетонное здание с цементным полом и решетками в неостекленных окнах, предназначавшееся для швейной мастерской. Чтобы всем уместиться, нам пришлось поставить койки вплотную друг к другу. Только посредине был оставлен узенький проход. Спали мы тесно прижавшись друг к другу, в четыре ряда, как селедки в бочке. Тот, чье место было у стены, чтобы добраться до прохода, должен был перескакивать через головы десятков своих товарищей. На койках мы ели, на них заседали, занимались, писали, играли в шахматы, фигуры которых смастерили сами из хлебного мякиша.

Мы снова втиснулись в нашу «бетонку».

Как только Смерть накинул крест-накрест железные накладки на двери и защелкнул тяжелые замки, утихшее на дворе оживление вспыхнуло с еще большей силой.

— Покажи его! Покажи! — послышались возгласы тех, кто знал уже, в чем дело.

Тогда Дамян вскочил на койку и поднял правую руку, почти касаясь ею потолка.

— Фокус-мокус — препаратус! — прокричал он.

И тут раздался общий возглас изумления — Дамян держал за уши зайчонка. Маленького, обыкновеннейшего серого полевого зайчонка с белым пушистым хвостиком.

Зайчонок брыкался задними лапками, а гимназисты визжали до самозабвения. Радостно смеялись и все остальные…

Начались бесконечные предположения и толки, но даже самые опытные конспираторы не могли сказать что-либо определенное по поводу того, откуда и как этот полевой зверек мог попасть в нашу неприступную «могилу».

Стены тюрьмы были высокие и толстые, их фундамент неизвестно на сколько метров уходил в глубь земли. Всюду — гранит и бетон, нигде ни щелки, ни дырочки. Не то что заяц, даже самая крохотная ящерица не могла бы проникнуть сюда.

В конце концов все согласились с объяснением Тодора — оно было самым вероятным из всех высказанных: среди часовых, как ни тщательно их отбирали, всегда находились понятливые ребята, сочувствующие нам. Кто-нибудь из них был в отпуску в деревне. Перед возвращением он случайно поймал в поле зайчонка, а может быть, его дали ему пастухи. Как он спрятал зайчонка и как ему пришло в голову выпустить его именно тогда, когда он был на посту, а мы на прогулке, — знал только он один.

Парень, несомненно, наблюдал сверху за всем происходящим и радовался своей выдумке…

Хороший парень, добрая дружеская шутка…

Трудно объяснить людям, которые не знают, что такое заключение, не знают, что такое быть оторванными на долгие годы от мира, — чем был для узников этот маленький, пугливый длинноухий зайчишка.

Мы встретили его как посланца весны, зеленых полей и свободной жизни, которой были лишены.

Зайчонок, разумеется, сильнее всего взволновал Тодора Медвежатника. Старая, притихшая было охотничья страсть снова в нем вспыхнула. Теперь Тодор уже и в помещении не мог сидеть спокойно. Он, как ребенок, смастерил себе из отломанной ножки койки «ружье» и с ним отправлялся «на охоту»: лазил под койки, выслеживал зайчонка и, наконец, «стрелял», как-то особенно прищелкивая языком и губами.

Тодора конечно, делал вид, что он просто хочет позабавить товарищей, но многие замечали, как иногда он по-настоящему увлекался своей «охотой» и уже со всамделишным азартом крался по проходу. Лицо его вытягивалось, глаза загорались, а пальцы впивались в ржавый прут.

— Бах! — выкрикивал он наконец.

Дамян, услышав «выстрел», вскакивал с койки и кричал: