Он снова отпустил ее лицо.

Несколько минут он молчал, только пил вино. А потом вдруг выкрикнул ее имя.

— Каиса! — закричал он. А потом еще раз, громко и хрипло: — Каиса!

Она испуганно посмотрела на него. Но не настолько испуганно, чтобы встать и убежать. Она не хотела убегать.

— Когда моя супруга снова оказалась у меня на пороге, я впустил ее, — сказал он, но уже намного тише, почти шепотом. — Сострадание? Да не смеши меня. Я впустил ее, потому что я принимаю все в жизни. И ее возвращение, даже ее возвращение домой. Потому что я всегда готов приспосабливаться, ассимилировать. Вот нет супруги, вот есть супруга. А Тирза — это другая история. Она была больна, и я был этой болезнью. Вот и вся история. Другие люди могут сказать: «Я болен. Мне нужно выздороветь». Или: «Я не могу выздороветь, как бы мне этого ни хотелось». Но болезнь так не может. Вот разница между прилагательным и существительным. Болезнь должна оставаться болезнью. Я — существительное.

Вино закончилось, но кола еще оставалась. Он взял ее стакан.

— Можно? — спросил он и сделал пару глотков. Вкус ему не понравился, но ему хотелось пить. — История. Да, — сказал он. — История семьи Хофмейстер — это история уничтожения семьи Хофмейстер. Вот и вся история. Моя история. Представить себе мир без сострадания сложнее, чем собственную смерть, поэтому к нему все время возвращаются, поэтому люди от него зависят. В разные моменты моей жизни я мог бы подумать: надо остановиться, надо вернуться. Этот путь не мой, этот путь не самый лучший. Но я не вернулся. Так и было, Каиса, точно так и было…

Он поднялся, подошел к ней, погладил ее по голове, платью, по спине там, где она не была прикрыта платьем.

— Всегда есть выбор, — сказал он. — Есть правильный выбор, есть неправильный выбор, а есть сомнительные случаи. Если высшая форма сострадания в том, чтобы оставить другому жизнь, то я могу подтвердить тебе: я человек без сострадания. Я терял контроль, такое вполне возможно. И только когда я терял контроль, я становился тем, кто я есть на самом деле. Та часть Йоргена Хофмейстера, что вне закона, — это его твердая сердцевина. Поэтому я здесь. Так я тут и оказался. Потому что у меня больше нет сомнений в том, кто я есть.

Ребенок повернул к нему личико. Она посмотрела прямо на него. Она не боялась, да и с чего бы? Она даже улыбнулась. Она улыбалась человеку, который говорил ей то, что она не понимала, слова, которые она, скорее всего, даже не слушала.

Из кухни доносилась музыка. Немецкая радиостанция Намибии. Снова.

Они вдвоем слушали далекое радио, ничего не понимая. И она улыбалась.

И потому что она улыбалась, потому что она наконец-то улыбалась, он спросил:

— Каиса, есть ли разница между прощением и принятием? Я прощаю мир, принимая его. Я принимаю все. Нет ничего такого, что я бы не принял. А ты? Ты увидела меня тогда в Виндхуке, днем, было жарко. Ты увидела человека, который с трудом шел, потому что натер ноги. От жары. Сандалии были такие тесные. А ты шла за мной. Я не знаю почему. Да и какая разница? Ты взяла меня за руку и пошла со мной. Мы можем придать этому особое значение. Что это должно было случиться. Что в этом был какой-то особый знак. Может, так было суждено, а может, и нет. Но главное, что ты здесь. Что мы с тобой теперь оба вне закона. Вот что самое главное.

Он нагнулся, поискал под столом, но в этот вечер он не взял с собой портфель. Он все время забывал об этом. Портфель остался в хижине. Хофмейстер взял ребенка за руку. Она сползла со стула. Он был «сэр», а она — его «компания». Это была их игра. Уже несколько дней.

Было очень темно, наверное, и из-за вина, и Хофмейстер никак не мог найти дорогу к хижине номер одиннадцать. Они шли по высокой траве. Медленно. Каиса не могла идти быстро, и Хофмейстер тоже не мог. Не в такое время, не посреди ночи. Не по высокой траве. Не в Намибии со все еще распухшими ногами.

Скоро оказалось, что они ходили кругами. Хофмейстер заметил это и сказал:

— Мы запутались. Где наш домик, Каиса?

Он посадил девочку на плечи.

— Где наш домик? — спросил он. — Где мы живем?

Теперь он шел еще медленнее, потому что боялся упасть.

Он медленно опустил ребенка на землю.

— Тирза, — сказал он. — Тирза. Да. Проблема Тирзы была в том, что она была сверхвысокоодаренной… была и есть. Сверхвысокоодаренной. В последние годы я жил только с ней. — Он сел прямо на траву. — Ее сестра уехала от нас во Францию, моя супруга отправилась в объятия своей школьной любви. Я остался один с Тирзой, и потом, честно говоря, оказалось, что это было лучшее время в моей жизни. Я готовил для нее. Я старался не лезть в ее жизнь. Я так и делал. Но это было ошибкой.

Он поднялся с земли. Трава больно кололась даже через брюки. Спустя пять минут им все-таки удалось найти хижину номер одиннадцать.

Хофмейстер включил вентилятор. Достал из портфеля айпод Тирзы и показал девочке нацарапанные слова.

— Царица солнца, — сказал он. — Вот, что тут написано: Царица солнца.

Он зарядил айпод и сунул наушники в уши ребенку.

— Эту музыку слушает Тирза, — сказал он. — Это ее музыка.

Хофмейстер сел на кровать, пока девочка слушала музыку Тирзы. Вентилятор крутился под потолком, и на какое-то время Хофмейстер забыл, для чего приехал в Намибию. Он почти ничего не помнил. Собственное прошлое казалось ему чужой жизнью. Кто-то другой прожил эту жизнь, работал редактором отдела переводной прозы, посетил все эти города, кто-то другой хотел отказаться от любви. А он сам всегда был в Намибии с Каисой.

На следующее утро они одним рывком доехали до Свакопмунда, города на берегу океана. Там было много туристов, больше, чем везде. Самых обычных туристов. Те, что добрались сюда из Германии чартером в поисках солнца, моря и капли экзотики. А не те, у которых была особая связь с Африкой. У этих особая связь была только с солнцем, а близкие отношения — с купальниками.

Вместе с девочкой Хофмейстер поселился в маленьком отеле «Эбервайн», недалеко от пляжа. Персонал отлично говорил по-немецки, да и обстановка была абсолютно немецкой.

Госпожа Эбервайн лично восседала за стойкой ресепшена. Морщинистая и высушенная солнцем, но энергичная и даже немного агрессивная. Госпожа Эбервайн была тут начальницей. В этом никто не сомневался. Это был ее отель. Она спросила, нужна ли Хофмейстеру детская кровать. Но и здесь он сказал, что двуспальной кровати им будет достаточно.

— Мы не задержимся надолго, — сказал он. — Это моя племянница.

Он не мог удержаться и положил на стойку фотографию Тирзы.

— Вы случайно не видели тут эту девочку? Может, пару недель назад?

Женщина с кудрявыми и, по всей вероятности, крашеными волосами посмотрела на снимок. Она даже взяла его в руки.

— Нет, — сказала она. — Никогда ее не видела. Кто это?

— Моя дочь, — объяснил Хофмейстер. — Моя младшая дочь.

Госпожа Эбервайн поднесла фотографию ближе.

— Похожа на вас, — сказала она. — Ваш подбородок.

А потом посмотрела на девочку, которая стояла рядом с Хофмейстером. Как будто госпожа Эбервайн намеревалась проверить и ее подбородок.

Хофмейстер отправился с ребенком на пляж, вместе с ней смотрел на рыбаков на пирсе, разделил с ней салат в кафе «Из Африки», а когда она кружилась на карусели, ему позвонила супруга.

Он рассказал ей почти все о своей поездке, о том, где он остановился, о «тойоте», Свакопмунде, обо всем, кроме ребенка.

— Я почти в пустыне, — сказал он. — Я почти у Тирзы. Остался один день пути.

— Иби говорит, что это очень странно, — сказала его супруга. — Что Тирза до сих пор ей не позвонила и не написала.

В ее голосе не было слышно того бодрящего, с хрипотцой сарказма, к которому он привык. С хрипотцой, которую многие мужчины находили возбуждающей.

— Иби не стоит думать, будто она важнее всех на свете.

В разговоре повисла пауза. Карусель замедлила ход. Каиса слезла с лошадки. Хофмейстер кивнул ей.