Вот он покаль по городу ешо бегал, а как хмель-то вышел, он и стрекнулся. — «Што-то я наделал? С уздой на чо жо я продал? Ведь, не видать мне топеря сына! На што же я в етот кабак зашел, зачем я водку пил!» — Ждал, ждал Митьки на котором месте всегда встречался. Нет Митьки и нет. Целую неделю в город он бегал, все думал, не стретится ли где. Нет, не встречат. Ну, и стал без Митьки жить.

А Митьку-то, коня-то, етот самый восподин и купил. Етот самый колдун. Приводит етот мужик жеребца, заводит в сарай, и поттягиват его вверх ногам к потолку на цепь, и подкладыват под его небольшого огонька. — «Вот тебе, голубчик, и наказание от меня. Потому што ты у меня два год жил и хитрей меня выучился». — Вот весится Митя, етот конь, и месяц и два, прокоптел вцелу над огнем; не пьет, не ест. Провесился полных шесть месяцев — едва жив.

В одно время етот мужик куда-то уехал. Его дочери-то и говорят: «Ну-ка, девки, зайдемте в сарай, посмотрим Митьку-то». — «Сестрица, отвяжем его да попоимте». — Ну, дочки его отвязывать; старша дочь сказала: — «Нас папа заругат!» — «Нет, мы опять привяжем. Вот ето чо жо, сестрица, у его кожа потрескалась. Мы потом опеть подвесим его». — Ну, сняли они его. Вот он шататся, падат, стоять не может, а узда то на им. — «Ну-ка, сестрица, поведемте его до ручья, попо́имте!»

Он идет, шататся, запинатся, а меньша́ сестра жалет его и повела его на поводке, уздечкой етой поить к ручью. Вот он скрозь зубы бытто пил, пил, а сам все назать заглядыватся. Как бросится он в воду, со всех ног, так и попёр — только валы́ пошли, как он нача́л чистить. «Што нам топеря папа скажет?» — На тот фарт едет их и папа домой, а уж жеребец-то убежал. — «Папа, папа, жеребец-то убежал от нас!» — Недосуг ему с имя́ ругаться, сделался карасем и догонят его.

Митька слышит, што тот догонят, и заделался окунём. Гнался, гнался тот, а догнать не может. Угнались они с ём в чужой город. И потом на мосточках царская дочь полоскала платочки, к вечеру готовилась. Он и заделался с окуня кольцом золотым, и прямо к царской дочере́ на платочек. Ета царевна от радости, что за супе́рик попался, и на руку его надела, и не может над ём налюбоваться. А карасю-то не за што схватиться. Царская дочь идет к отцу. «Вот», говорит: «папа, какие гостинцы мне достались». — И все на суперик любуется. — «Откуль мне на пальчик такой гостинец достался, точно с неба». — А папа ей сказал: «Ну», говорит: «дорогая моя дочь, етот суперик тебе к радости или к безвременью».

Вот как собрался их вечер на беседку, подвыпили, подзакусили, пошли у них танцы-музыка. Потом слышат, у их кто-то простой деревенской балалайкой под окном играет. Послали деньшика посмотреть. Пришел, объяснил: кто-то новой музыкой играт. Прислухались они — им музыка пондравилась. — «Ну-ка зови в избу!» Как зазвали его, честь-честью здороватся. Со́дят его в кресла. — «Ну-ка, садись, играй!» — Кто смеялся над его музыкой, кто плакал, кто утешался, плясал. Показалась им антиресной ета музыка.

Как отошел их вечер, надо рашшитовать музыканта. Топеря спрашивает его царь: «Сколько ты с меня возьмешь за вечер?» — «Ничего и не надо мне, а только пущай ваша дочь ондаст мне етот перстень за игру с руки». — Царевна даже и говорить не хочет про кольцо. — «Пушай папаша хошь половину государства ондает, а я етого суперика не дам». — А тот и тышши не берет. Поднялся у их крик и спор. Вот как дочь вышла на крыльцо со слезами, заплакала, скинула с пальца перстень: «Как-то я расстанусь!»

Только скинула кольцо с пальца, сделался перед ей добрый молодец. «Вот што, царевна, я попрошу из милости: ежели уж ваш папаша притеснять вас будет, скинь с пальца, и бросьте с силой об пол! Я рассыплюсь на мелкие блестяшки, и ты того разу примечай. Одна всех ярче будет лежать, и ты её каблуком наступи. Я к тебе прильну».

Ну, словом, до того царевну довели, што она скидыват с пальца кольцо, бросила на пол, и говорит: «Не доставайся, собака, ни тебе ни мне!» — Потом, как ети блестяшки разлетелись, и она скорей на блестяшечку каблуком. И етот музыкант разлетелся, бах об пол и сделался петухом, и давай клевать, блестяшки собирать, а у царевны в ето время вылетел сокол, и давай драться во весь упор. Сокол петуха заклевал.

Как сокол петуха заклевал, ударился об пол, сделался молодцом. Как Митя был, так и стал. «Царь-батюшка, дозволь етого петуха сожегчи, а потом столочь его в пух и прах!» — И давай им Митя все расказывать. Все патробно расказал, а царевна от его ни на шаг не отстает. Живет он неделю и другую у царя, потом начинат его сватать за дочь. — «Вот што царь-батюшка. У меня ведь невеста есть. Вот я съезжу к той невесте. Ежли та не пойдет за меня, то я вашу царевну возьму». — Царевна даже захворала от етого удару, как Митя поехал за невестой.

Вот решился он уехать, и приезжат к этим трем сестрам. Они весьма обрадовались. — «Ето што же, Митька живой, мы думали папаша тебя совсем закурпе́тит». — «Вот, дорогие мои красавицы, победил я вашего папашу у царя в доме». — «Вот, спасибо Митя, так и надо». — Ну и начинат он сватать ету младшу, а темя́ забедно стало. Приезжат к царю с невестой этой нареченной, назначили они число венчаться. Как завтре венчаться назначено, а царевна затравила невесту со зла. Мите страсть жалко её стало. Лутше царевны. Тогда царь повенчал его на своей дочери, и говорит: «Как я стар стал»... и сделал его царем.

В одно время вздумалось ему родителя своего посмотреть, сял со своей жаной в карету и поехал. Как к отцу приехал, ну, где же отец узнат, што Митя его царем. Как оне вечер долго сидели, беседовали у отца, улеглись спать. А у Мити с жару ноги загорели, он ноги-то и вымыл. И, действительно, отцу ночью пить захотелось, он пошел, и из етого тазу воды и напился. Ну, вся правда и случилася над имя́. Забрал отца мать и повез всех к себе. И стали жить, поживать, да добра наживать.

19. БРАТ И СЕСТРА

Жил-был хрестьянин, охотник он был страшной, всё по охотам ходил, даже из дому уедет, когда на год, а когда и на два года. У его была жана и девушка. — «Ну, жана, я топеря надолго отправляюсь, живи тут». Она осталась от него беременна, и он не знал етого. И ездил он боле году по охотам там, по разным землям. И возвратился домой уж.

Вот едет домой, а день жаркой-жаркой, а ему пить хочется. — «А, господи, как пить охота!» — Ну и нигде ни озерка ни лывки нету. Видит с коня, в стороне блестит што-то, светит. — «Ужо, не озеро ли там, погляжу, съежжу». — Подъезжат; верно, болото, озерко небольшо́. И припал к етому озерку в пападо́к пить. Поймал его кто-то за бороду и ташшит в озеро, што он не может и подняться. — «Ну што в самым деле — шибко-то он не устра́шился — шутки шутеть, што ли, опускай, кто там поймался! В самым деле, долго будешь шуте́ть?» — «Да, до тех пор те не опушшу, пока ты мне заклад не заложишь». — «А какой же вам надо заклад? Бери вот коня; а то вот денег, сколько надо!» — «Не надо мне ни коня не надо твоих денег». — «Дак што же тебе, нечистая сила, надо — ни коня не надо ни денег?» — «Да вот, ондай мне, што ты дома не знашь, отсули мне то».

Мужик всё дома перебрал. «Знаю, кажись, всё». — Решился ондать ему, што дома не знат. Отсулил. Опустил он его. Сял мужик, поехал, приежжат домой, его мальчишка стречат, ползат уж. — «Ай, ай, думат: вот што я ондал!» И жане не сказават.

Растет мальчик етот у него, ро́бят они вместе. Как, короче сказать, лет шашнадцати етот мальчик стал. В одно время поехали они с ём в лес за дровами. А етот мужик рубил, рубил дрова, сял на колоду и заплакал. Парень глядит на его. Чо над отцом постречалось? — «Ты об чом, тятя, плачешь?» — «Ах, Вася, кабы знал мое горе. Кабы ты знал мое горе, чо у меня на душе лежит. Как же мне не плакать». — Сын к отцу таки пристал — «Скажи, тятя, како́ горе? Горе так обои́м, а не одному». — «Да вот, как», говорит: «мать тобой была беременна» — и рассказал, как он на охоте был и отсулил его, по такому несчасному случа́ю». — «Вы бы мне давно уж, тятя, сказали, я бы по малолетству давно уж сходил». — «Ну, приедем домой, Вася, матери не сказавай. Мать шибко заплачет!»