В 1799 году Павел I послал его в Италию с тридцатью тысячами русских солдат. После битвы, длившейся три дня и три ночи, он преодолел переправу через Треббию, где его пытался остановить Макдональд; в конце концов французы были разгромлены, а Жубер убит при Нови.

Там Суворов узнает, что в ущельях Швица и Гларуса его помощники Корсаков и Елачич разбиты Лекурбом и Молитором.

Непобедимый полководец, верящий в свою удачу, пишет письмо своим генералам:

«Я иду исправить ваши ошибки; стойте непоколебимо,

словно стена; вы мне ответите головой за каждый ваш шаг назад».

И он в самом деле пришел.

Двадцать восьмого октября 1799 года можно было увидеть, как с обрывистых вершин Росштокского хребта спускаются двадцать пять тысяч русских солдат, прошедших там, где охотники на серн снимают свои башмаки, чтобы не скатиться в пропасть.

Там, на такой высоте, где даже орлы уже не вьют гнезд, его поджидал Массена, еще один победоносный полководец, которому, подобно тому как Суворов стал называться Рымникским и Италийским, предстояло получить титулы герцога Риволи и князя Эсслингского.

Была минута, когда здешние пастухи и крестьяне подумали, что над ними гремит гроза, какой ни они сами, ни их отцы никогда не слышали. Была минута, когда вспыхнули вершины гор, словно ледяные титаны, вновь ожившие для борьбы с Юпитером, зажгли их огнем. Наконец, была минута, когда в долину хлынули потоки крови и в пропасти покатились лавины человеческих тел.

На этих высотах, куда жизнь никогда не добиралась, смерть собрала такую жатву, что стервятники — единственные и последние хозяева поля боя — выклевывали у мертвых лишь глаза, гнушаясь изобилием пиршества.

Спустя неделю человек, написавший Корсакову и Елачичу, что они головой ответят ему за каждый свой шаг назад, бежал сам, бросив в горах восемь тысяч человек и десять пушек, и переправился через Ройс по мосту из двух сосен, которые его офицеры связали своими шарфами. Правда, при виде того, как бегут его солдаты, он приказал вырыть могилу, заявив, что хочет быть похороненным там, где отступили русские, ибо не желает отступать вместе с ними. Но страх оказался сильнее угроз. И Суворов, бледный от гнева, словно призрак собственной славы, вынужден был подняться и выйти из могилы, чтобы последовать за своей бегущей армией.

Павел I, который 8 августа присвоил ему титул князя Италийского, особым указом объявил его самым великим человеком, когда-либо существовавшим на земле, и приказал всем своим подданным воздавать полководцу соответствующие почести, Павел I, узнав о его поражении в Швейцарии, утратил к нему не только всяческое уважение, но и всяческое почтение, какого заслуживал старик, сорок лет подряд одерживавший победы. Вместо того чтобы выйти ему навстречу, вместо того чтобы взяться за стремя коня, который, подобно скакунам Александра Македонского, Цезаря и Аттилы, прошел по пепелищам стольких городов, император удовольствовался тем, что приветствовать своего полководца отправил графа Кутайсова.

Кто же был этот граф Кутайсов, кого не следует путать с Кутузовым?

Черкесский невольник, привезенный в Санкт-Петербург и ставший камердинером великого князя Павла, а затем, как Оливье Ле Ден, из брадобрея превратившийся в обер-шталмейстера, потом в барона и, наконец, незадолго до этого получивший титул графа.

Суворов, и без того раздраженный из-за своих неудач, был еще больше раздосадован таким приемом.

Но так как его отличительной чертой было остроумие, он встретил императорского посланца любезной улыбкой, делая, однако, вид, что не узнает его.

И поскольку Кутайсов был явно удивлен такой забывчивостью, Суворов стал извиняться:

— Простите, сударь, бедного старика, чей разум слабеет. Граф Кутайсов, граф Кутайсов… — повторял он, обращаясь к самому себе. — Нет, мне никак не удается припомнить происхождение вашего прославленного имени. Вы, без сомнения, получили графский титул, одержав победу в каком-нибудь крупном сражении?

— Нет, князь, я никогда не был военным, — ответил бывший брадобрей.

— Ах, понимаю: вы сделали карьеру на дипломатическом поприще, вы были послом?

— Тоже нет, князь.

— Тогда министром?

— Тоже нет.

— Какую же важную должность вы занимали?

— Я имел честь быть камердинером его величества.

— О, это весьма почетная должность, господин граф.

И, вызвав звонком своего камердинера, Суворов обратился к нему:

— Это ты, Прошка?

— Да, ваше сиятельство, — ответил тот.

— Прошка, друг мой, ты ведь подтвердишь, что я каждый день повторяю тебе, что ты совершаешь ошибку, пьянствуя и обворовывая меня.

— Это правда, ваше сиятельство.

— Ты не хочешь меня слушать, ну так вот посмотри на этого барина…

И он пальцем указал своему камердинеру на Кутай-сова.

— Барин этот был, как и ты, камердинером, да только никогда не был пьяницей и вором. И вот теперь он обер-шталмейстер его величества, кавалер всех российских орденов и граф империи. Старайся, мой друг, следовать его примеру.

Согласитесь, дорогие читатели, что если бы Суворов не заслужил себе памятника своими победами, то он заслужил бы его этой шуткой.

XVII. МЕДВЕЖЬЯ ОХОТА

Обходя вокруг статуи Суворова, я почувствовал, что кто-то тронул меня за плечо.

Я обернулся и радостно вскрикнул.

Это был Бланшар.

Вы ведь знаете Бланшара по его имени и по его трудам, не правда ли?

Это бесстрашный путешественник, неутомимый рисовальщик, который побывал во всех четырех частях света, заполнив своими зарисовками множество папок.

Мы расстались с ним в 1846 году на другом конце Европы, в Мадриде. Это было почти двенадцать лет тому назад.

С тех пор он успел посетить Северную Америку, Мексику и часть Южной Америки.

Сейчас он вернулся из тех краев, куда направлялся я, то есть с Каспийского моря, из Тифлиса, с Кавказа.

Он узнал о моем приезде и примчался сказать мне от имени де Осуны, нашего старого друга по Испании, тоже узнавшего эту новость, что тот меня ждет и, если я не приду сию же минуту, меня возьмут под арест.

Я стал возражать, ссылаясь на свою белую бархатную куртку и клеенчатую шляпу. Возражения не имели никакого успеха.

Тогда я поставил условие: перед этим заехать в мастерскую Бланшара и посмотреть его рисунки.

Все сходилось превосходно: мастерская Бланшара была у нас по пути. Мы сели в мои дрожки и отправились на Малую Морскую улицу, где жил Бланшар.

Там он выложил передо мной целую сотню набросков, сделанных им в Мексике, в Испании, на Кавказе, в Турции и в России.

Только что он закончил русский альбом для императрицы России.

К сожалению, с нами не было Муане: медлительность таможни повредила ему еще больше, чем мне.

Когда я перелистал все папки и просмотрел все рисунки, от первого до последнего, Бланшар напомнил мне о визите к его превосходительству чрезвычайному послу ее величества Изабеллы Второй, герцогу де Осуне.

Мы снова сели в дрожки и велели ехать в резиденцию герцога де Осуны, на Английскую набережную, дом Ляр-ского.

Десять минут спустя швейцар ввел нас в переднюю, где гостей любезно встречала фигура огромного медведя.

Это был трофей его величества императора Александра И, отважного и умелого охотника на такого рода зверей.

Надпись на чучеле подтверждала, что это гигантское животное имело честь быть убитым августейшей рукой.

Медведь, ростом, наверное, в семь футов, стоял опершись на раздвоенный ствол дерева. Зверь был сибирской породы, страшной своей силой и — несмотря на кажущуюся грузность — проворством.

Де Осуна только что ушел: он прождал меня до двух часов.

Я опустил свою визитную карточку в лапу медведя и уехал.

Медвежья охота — настоящая страсть русских; те, кто привык к этой охоте, уже не могут от нее отказаться.

Такая охота — первое, что предлагает русский охотнику-иностранцу, приехавшему в Россию.