На нем изображена была женщина двадцати шести-двадцати восьми лет: облокотившись на окно, она смотрела в небо сквозь тюремную решетку.
С каждой минутой меня охватывали все более странные ощущения: эта женщина была мне как будто знакома. Вот только сходство, которое я улавливал, тонуло где-то в тумане за смутными горизонтами прошлого.
Кто была эта женщина-узница? Каким образом и в какое время была она причастна к моей жизни? Какую роль она в ней играла, важную или случайную? Вот чего я не мог определить. Однако чем больше смотрел я на эту женщину, тем больше приходил к убеждению, что она мне знакома.
Более часа провел я так, подперев голову рукой. И за этот час, призванные моей волей, передо мной вновь предстали видения моего детства, одни — ослепительно явственно, словно я видел их накануне, другие — в полумраке, остальные — похожие на окутанные дымкой тени.
Но все было бесполезно. Я чувствовал, что женщина с портрета была где-то среди последних, однако не мог приподнять скрывавшую ее завесу.
Я лег и заснул, надеясь, что сон озарит меня вернее, чем явь. Но я ошибался.
В пять часов меня разбудили, постучав в дверь. Я зажег свечу, оделся и окликнул нашего хозяина, узнав его голос за дверью. Он поспешил войти, и я обратился к нему с просьбой испросить для меня у владельца комнаты, у владельца книги, у владельца портрета разрешение поблагодарить его; быть может, при виде его вся эта тайна объяснится. Во всяком случае, если зрения окажется недостаточно, у меня остается речь, и, рискуя быть нескромным, я все-таки отважусь на расспросы.
Но мне ответили, что офицер-казначей уехал в четыре часа утра, выразив сожаление, что ему приходится ехать так рано, ибо это лишает его удовольствия встретиться со мно й. На этот раз было ясно, что он избегает меня. Я смирился, попытавшись забыть обиду. Хотя это непросто. Позавтракав, мы тронулись в путь.
Проехав около льё, мы вышли из дилижанса, чтобы подняться по склону. Ко мне подошел кондуктор. "Сударь, — сказал он, — вы знаете имя офицера, который предоставил вам комнату?" — "Нет, черт возьми! — отвечал я. — Но со вчерашнего вечера хочу узнать". — "Его зовут господин Коллар". — "Коллар! — воскликнул я. — Почему вы раньше не назвали мне это имя?" — "Он заставил меня пообещать, что я скажу вам его, только когда вы будете на расстоянии льё от Сменду". — "Коллар!" — повторял я, словно человек, с глаз которого сняли повязку.
В самом деле, это имя объясняло мне все. Женщина, которая смотрела в небо сквозь тюремную решетку, женщина, неясный образ которой сохранила моя память, — эта женщина была Мари Каппелль, это была г-жа Лафарж.
Несомненно, он считал ее невиновной, этот несчастный изгнанник в Сменду, и, предлагая мне свою комнату, он вспоминал дни нашей юности, когда мы бегали беззаботно по тенистым аллеям парка Виллер-Элона; а между тем, из-за ложного стыда он не захотел встретиться со мной, своим другом, спутником своих детских лет. Он отказал себе, несчастный, в том дружеском рукопожатии, которое заставило бы обоих нас помолодеть на тридцать лет. А все потому, что боялся, как бы моя гордыня не поставила ему в упрек то, что он родственник и друг женщины, чьим другом и чуть ли не родственником был я сам.
О бедное, кровоточащее сердце, как плохо ты знало мое собственное сердце и как я сержусь на тебя за это горькое сомнение!
В своей жизни мне нечасто доводилось испытывать столь безотрадное чувство, как то, что в эту минуту наполнило мое сердце печалью.
"Что с вами?" — спрашивали меня друзья.
И со слезами на глазах я рассказал им о том, что со мной случилось.
ЗЕФИРЫ
К двум часам пополудни мы прибыли в Эль-Арруш. Велико было мое удивление, когда я увидел направлявшуюся ко мне депутацию, состоявшую из дюжины солдат и унтер-офицеров третьего Африканского батальона. Разнесся слух о моем приезде, и меня пришли просить присутствовать на необычном представлении. Поскольку все знали, что я хочу добраться до Филипвиля в тот же вечер, оно должно было состояться днем.
Мне понадобилось некоторое время, чтобы понять и что за честь мне оказана и что это будет за представление, на котором меня просили присутствовать.
Оказывается, меня принимали в качестве драматурга. Представление же, на которое я был приглашен, состояло из "Дочери Доминика" и "Фаринелли". Актерами были солдаты и унтер-офицеры третьего Африканского батальона — иначе говоря, зефиры.
Объясним, что это за изобретение, исключительно французское, известное в Африке и даже во Франции под названием зефиры.
Согласно министерскому приказу 1831 года Африканские батальоны были организованы из лиц, содержавшихся под стражей по уголовным делам, которые не влекли за собой воинского разжалования. Таким батальонам всегда надлежало находиться на аванпостах.
Первый батальон взял себе имя "Шакал". Второй стал называться "Зефир". Третий получил название "Щегол". Из этих трех названий общеизвестным стало лишь одно — "Зефир".
Первый батальон, "Шакал", организовал лагерь Тиксе-рен, в двух льё от Алжира. Тогда это был наш самый передовой аванпост. Второй, "Зефир", организовал лагерь Биркадем. Третий, "Щегол", — лагерь Дуера. Численность личного состава этих трех батальонов могла доходить до шести тысяч человек.
Вот тут-то и проявились их особенности. Всегда используемые, согласно своему назначению, на аванпостах, принимавшие участие во всех опасных экспедициях, зефиры имели тысячу возможностей проявить себя и, надо отдать им должное, не упустили ни одной.
Сначала они отличились в 1835 году у Макты; затем, в 1836-м, при переходе через перевал Музайя, потом при первой осаде Константины, когда в течение ночи они атаковали ворота Моста и Речные ворота, а потом и во второй осаде, когда пятьдесят солдат вместе с капитаном Гинаром были уничтожены взрывом; сто добровольцев, причем все зефиры, приняли участие в штурме; капитан Каоро был там убит. Один зефир, по имени Адам, первым проник на главную улицу и был удостоен за это награды.
Это зефиры охраняли лагерь Джемила, о великолепной защите которого мы рассказывали. И конечно, это зефиры удерживали Мазагран: сто двадцать пять человек против шести тысяч.
Последний факт настолько невероятен, что англичане отрицали его. "Все очень просто, — возразил им капитан Лельевр, — если они сомневаются, пускай заставят нас повторить".
Поэтому в 1836 году появилось предписание, в котором говорилось, что любой зефир, отличившийся в боевых действиях или не получавший определенное время взысканий, может покинуть дисциплинарные роты и перейти в африканский армейский полк.
Вот только не предусмотрели одного обстоятельства, а именно, что для зефира приемная родина стала родиной-матерью. Африка для зефира — земля обетованная; ступив на алжирскую землю, зефир не в силах уже расстаться с ней; вернувшись во Францию по окончании положенного срока, он продается, чтобы снова увидеть свою любимую Африку, под небом которой сформировалась его известность; когда он возвращается домой со своим полком, французская дисциплина надоедает ему, он тоскует о зрелищах, о дорогах, которые надо проделать, об огне, которому надо бросать вызов; он тоскует обо всем: вплоть до ледяного дождя, вплоть до палящего солнца. Тогда он разбивает приклад ружья, либо продает пару башмаков, либо дезертирует. Дисциплинарный приговор возвращает его в разряд зефиров: его снова отправляют в Африку, где он вновь обретает бродячую, странную жизнь, превращающую зефира в армейского цыгана.
В 1834 году генерал Дювивье, тогда подполковник, собрал свору собак, которые должны были охранять ночью блокгаузы, а утром вести разведку, давая стадам возможность спокойно пастись. Двадцать таких собак предназначались для охраны блокгаузов, а десять других — для разведки; дрессировал их один зефир, по команде которого их спускали с цепи; он и побуждал их к охоте на арабов. Его называли "собачий полковник". Ясно, что такой полковник жил недолго: он был хорошей мишенью; и тем не менее, одного убивали, а на его место вызывались встать десять других.
