Взяв ружье, мы решили поохотиться в окрестностях. Дорога делает поворот в двух с половиной льё от того места, где о п ро киды в а ют с я; разузнав все как следует, мы сказали вознице, чтобы он подождал нас на этом повороте.
По моему мнению только мистраль, этот личный недруг Мери, может сравниться по силе с ветром Константины. Были минуты, когда он буквально не давал нам продвигаться вперед. Согласитесь, что охотиться при таком ветре трудно. Куропатки вспархивали перед нами через каждые пятьсот шагов, но, подхваченные ветром, уносились вдаль, словно пули.
Между тем одну мне удалось убить. Вскоре я добавил к ней дрозда и сову.
Тем временем над моей головой стал парить великолепный гриф. Круги, описываемые им, рассчитаны, верно, были на то, чтобы не отдаляться от меня. Можно было подумать, что я жаворонок, которого хочет усыпить этот гигантский ястреб. Пуля, посланная мною в него, оказалась бесполезной и, судя по всему, нисколько не нарушила его полета: несомненно, она не долетела до него.
Ветер, который, подобно Борею у Лафонтена, безуспешно неистовствовал, набрасываясь на нас и наши плащи, в конце концов призвал себе на помощь противный град размером с мелкую дробь, хлеставший нам лицо, словно дождь из иголок. К счастью, нечто вроде деревни на нашем пути предоставило нам убежище. Какая-то мар-китанка продала нам хлеб, вино и яйца, и, когда наш возница остановился там же, чтобы потребовать полагающуюся ему бутылку вина, мы заполучили его снова вместе с каретой.
Примерно в четыре часа дня мы прибыли в восхитительную деревушку, наполовину французскую, наполовину арабскую, затененную пальмами и плакучими ивами и называвшуюся Хамма.
О, какая это была прелестная деревня, сударыня, и до чего же хорошо было бы в ней жить, если бы там не умирали повально! Эта прелестная деревня окружена болотом, дарующим ей зелень и смертоносную влажность, подобно тому, как, согласно некоторым утверждениям, яд придает змеям озера Эри их яркую и красивую расцветку.
Мне очень хотелось бы располагать временем, чтобы сделать рисунок Хаммы, но наш возница уверял, что меньше чем через полчаса мы увидим нечто еще более любопытное, а если остановимся в Хамме, то вовсе ничего не увидим, ибо стемнеет как раз в то время, когда мы окажемся рядом с тем чудом, на какое любопытно взглянуть.
Итак, мы тронулись в путь крупной рысью, угрожая вознице всей тяжестью нашего гнева, если обещанное им чудо не будет соответствовать рекламе.
По прошествии получаса возница остановился там, где дорога огибала гору, у подножия которой был построен дом, носивший надпись:
"У палисадника. ЖЕРОМ ПОММЬЕ, торговец вином".
Раздался всеобщий крик восхищения и чуть ли не ужаса. В глубине темного ущелья, на вершине горы, утопая в последних красноватых отблесках заката, виднелся фантастический город, чем-то похожий на летающий остров Гулливера.
Какому народу первому пришло на ум, что можно взять Константину? Тунисцам, но они потерпели неудачу. Французам, и они преуспели.
В ту минуту, когда мы, очарованные, застыли в восхищении перед этим зрелищем, появился всадник, во весь дух мчавшийся на своем арабском скакуне.
Это был поляк, служивший в гостинице "Пале-Рояль" — одной из лучших гостиниц Константины. Он узнал — каким образом, одному Богу известно; наверное, от грифа, в которого я послал пулю, — он узнал, что мы в пути, и отправился нам навстречу с просьбой отдать предпочтение его гостинице. Мы от всего сердца обещали ему это сделать.
И так как экипажу, следовавшему главной дорогой, предстояло сделать огромный крюк по склону горы, поляк предложил провести нас по маленькой дорожке, которая сократит наш путь минут на двадцать, и мы согласились; он хотел отдать нам свою лошадь, но, поскольку сесть на нее всемером было затруднительно, мы, несмотря на его настояния, потребовали, чтобы он оставил ее для себя.
Впрочем, он чудеснейшим образом управлялся с этим благородным животным самой прекрасной и самой чистой арабской породы, которое в Париже стоило бы четыреста луидоров и за которое здесь он заплатил всего четыреста франков. В наступивших сумерках он пускал коня со скалы на скалу, то резко останавливаясь на краю пропасти, то устремляясь вперед и чуть ли не исчезая из глаз, словно в его намерения входило забраться на небо, и обрушивая к нашим ногам лавину камней, а порою спускаясь как лавина сам, и все это без малейших колебаний, без ошибок, без скачков в сторону: ни дать ни взять Фауст, спешащий на шабаш на своем волшебном коне.
Его движения казались тем более необычными, что склон становился на редкость крутым и мы, смиренные пехотинцы, едва могли держаться на ногах. Да и ночь была непроглядно темной, и глаза наши видели вокруг одни лишь пропасти. К тому же град сменился дождем, хлеставшим нам в лицо; то есть, иными словами, решительно все усиливало красочность дороги и необычность нашего положения.
Наконец после получасового подъема мы вышли на большую дорогу, где действительно опередили наш экипаж больше чем на десять минут. Не прошагав дальше и десяти минут, мы оказались под сводом, напоминавшим вход в карьер; в течение десяти минут мы шли в непроглядной тьме, как вдруг в двадцати шагах от нас показались сияющие огни. Выяснилось, что мы миновали одни из ворот Константины, а огни, сверкавшие перед нами, были огнями гостиницы "Пале-Рояль".
КОНСТАНТИНА
В гостинице "Пале-Рояль" нас ожидали, поэтому огонь в главном камине уже пылал и хозяин встречал нас с подсвечником в руках. На улицах и на крышах домов лежал слой снега в шесть дюймов. Я знал о недостатке уюта в арабских домах и готовился мерзнуть в Африке почти так же, как изнемогал от жары в Италии; но я ошибался. Меня с Александром отвели в премилую комнатку, которую мы осмотрели, пока хозяин разводил там огонь в камине.
Признаюсь, однако, что я испытал некоторую досаду, увидев, что основное украшение этой комнаты составляют четыре литографии под названием "Брюнетка и Блондинка" г-на Валлона де Виллье, "Награда за скромность" г-на Греведона, "Секрет" и "Бабушкин чепец" — без указания имени автора.
Мне показалось несколько унизительным приехать из Парижа в Константину, чтобы удостоверить художественный прогресс, ставший следствием захвата французами города Сифакса и Югурты.
Другая часть комнаты образовывала альков и была отделена от первой муслиновыми портьерами такого нежного рисунка, что я тотчас позвал хозяина, чтобы спросить у него, где можно было бы найти подобные. Он ответил, что нет ничего проще, особенно во Франции, поскольку арабские торговцы привозят их из Сен-Кантена.
Я продолжал свое исследование, чувствуя себя все более и более униженным. В алькове стояли две кровати, и у изголовья той, что предназначалась мне, находилась кропильница с веткой букса. Единственной турецкой вещью в этой комнате был великолепный ковер, и уж он-то точно происходил из здешних краев.
Мы заказали холодную курицу, молока и сметаны, и все это нам подали с поразительной быстротой, так что невозможно было утешиться даже скверным ужином. Решительно, мы ощущали здесь себя гораздо меньше в Африке, чем на кое-каких постоялых дворах Сицилии или Испании, о которых я рассказывал в свое время.
Вечер мы провели каждый по-своему: Буланже и Жиро рисовали; Шансель, Дебароль, Маке и я делали заметки; Александр спал.
Последними словами Александра, перед тем как он заснул, была просьба, чтобы утром ему оседлали осла. Он предлагал держать пари, что мы ошиблись дорогой и находимся в Монморанси.
Ну а я, тем не менее, на всякий случай готовился, держа в руках книгу Саллюстия, посетить на следующее утро Константину, представавшую перед нами в двух своих обликах — города античного и города современного, города, своей двойной славой обязанного Югурте и Ахмед-Бею.
Во времена нумидийских царей Константина называлась Циртой. При Миципсе, укрепившем ее, она могла выставить десять тысяч конников и двадцать тысяч пехотинцев. Это была, говорит Помпоний Мела в четвертой главе своей книги о Нумидии, колония ситтианцев. Свое нынешнее название, добавляет Аврелий Виктор, она получила после того, как, будучи разрушенной в первые века нашей эры, вновь была отстроена Константином, назвавшим ее Константиной в честь своей дочери Констанции.
