В конце концов, растянувшись по трапу один за другим, словно бусины четок, мы вместе со своим оружием и багажом перешли на борт шлюпки.
Наши измученные арабы остро нуждались в твердой земле под ногами и через Поля попросили у меня разрешения отправиться в Филипвиль; такое разрешение было им, разумеется, дано.
Узнав об этом, мальтийцы пожелали дать концерт в вышеупомянутом Филипвиле, и их желание было удовлетворено с такой же легкостью. Таким образом, вместо одной шлюпки на море было спущено две: одна для того, чтобы перевезти нас самих, а другая — чтобы перевезти нашу свиту.
Вы не можете вообразить, сударыня, что такое волны в порту Сторы во время бури. Попробую дать Вам об этом представление.
Двадцать шестого января 1841 года, в день крушения "Марны", в те минуты, когда этот корвет стал тонуть, подхваченная волной тосканская шхуна перескочила через французский корвет, не коснувшись его и пройдя между фок-мачтой и грот-мачтой от левого до правого борта, и врезалась бушпритом в береговой утес.
Что Вы скажете о море, которое заставляет бриги и корветы выкидывать такие трюки? Вы скажете, что это невозможно, не так ли, сударыня?
Осторожно, сказанного не вернешь; а теперь позвольте представить Вам мои доказательства. Впрочем, я не знаю ничего более драматичного, чем простой рассказ, который я предлагаю Вашему вниманию и который является не чем иным, как протоколом этого ужасного события, составленным самим капитаном "Марны".
Рапорт, адресованный его превосходительству министру военно-морского флота господином Гатье, капитаном третьего ранга, относительно крушения корвета "Марна".
"Стора, 26 января 1841 года.
Господин министру я должен выполнить тяжелый долгу сообщив Вашему превосходительству о гибели корвета "Марна", командование которым было мне вверено.
По прибытии 15 января в Сторуу где нам предстояло выгрузить значительное количество оборудования, корабль был пришвартован капитаном порта на вполне надежной стоянке, между двумя рядами торговых судов, занимающих обычно самое защищенное место.
Чтобы заякориться, на одиннадцать и десять саженей глубины были отданы два становых якоря: один с цепью в сто саженей, другой — в восемьдесят. Запасный якорь правого борта был спущен через задний левый борт, чтобы служить якорем разворота; длина его троса составляла восемьдесят саженей; два перлиня, соединенных вместе и закрепленных на скалах, которые окаймляли берег, держали нас с правого борта. Таково было расположение нашей четверной швартовки. Покончив с этим, мы спустили брам-стеньги, и началась разгрузка.
Днем 21-го море разволновалось, погода явно ухудшилась, барометр показывал давление 27 дюймов 6линий, ветер дул порывистый от норд-оста до норд-норд-оста, норда и норд-веста. Море разбушевалось; из предосторожности я приказал отдать запасный якорь левого борта и натянуть цепи, чтобы заставить его работать, но в то же время дать слабину нашим швартовым, которые заставлял натягиваться береговой прибой.
В тот вечер, 21-го, несколько торговых судов попросили о помощи; им были отправлены якоря-кошки и перлини. Некоторые экипажи, покинув свои суда, искали убежища на борту "Марны"; мы спустили стеньги, нижние реи подвели к галс-боканцам. Мы превосходно держались, несмотря на невероятные размеры волн, уже выбросивших на берег два судна.
22- го в десять часов вечера цепь левого борта порвалась — нас удерживали теперь трос и вторая цепь.
23- го и 24-го погода, казалось, улучшилась, волнение на море уменьшилось, и мы смогли затралить порванную цепь, укрепив малые якоря на пришвартованном перед нами бриге. Предпринятые поиски, сначала безрезультатные, увенчались успехом ночью 24-го. 25-го утром мы сумели соединить порванную цепь и заставить ее работать вместе с другими.
Через несколько часов после окончания этой операции погода резко ухудшилась. Залив Сторы походил на огромный бурун, откуда вздымались чудовищные волны, которые обрушивались на якорную стоянку. Я приказал задраить палубные и батарейные люки. Наши лодки со шлюпбалки, а также несколько людей были унесены в море, в которое корвет погружался до фок-мачты. Двадцать судов разбились о берег. Три других, пришвартованные рядом с нами, затонули, оставаясь на якорях. У нас порвалась цепь левого борта, и мы начали дрейфовать, хотя и медленно.
При виде таких из ряда вон выходящих погодных условий, я в целях предосторожности приказал пропустить через носовую часть конец троса, служащего для разворота на якоре. Затем велел обрубить стопоры на корме, надеясь тянуться на якорьцепи, и, натянув шкоты на бизани, чтобы воспользоваться порывами ветра, удерживать корабль между волнами открытого моря и береговым прибоем и тем самым избегать подводных скал, от которых нас теперь отделяло лишь очень небольшое расстояние.
Надежда оказалась тщетной: ничто не могло противостоять разбушевавшемуся морю. В два часа тридцать минут мы задели дно кормовой частью киля. Положение было безысходным.
Я собрал офицеров: начальника порта, главного боцмана и нескольких укрывшихся на нашем борту капитанов дальнего плавания, чтобы посоветоваться с ними. Их единодушным мнением, а также и моим, было травить все наши снасти, чтобы не наткнуться на утесы Пуэнт-Нуар, и попытаться выброситься на берег в наиболее доступной бухте, находящейся к югу от подводных скал, где прямо на наших глазах менее чем за две минуты разбилось и затонуло торговое судно. Нам посчастливилось в этом преуспеть, и корабль после страшных толчков выбросило на песчаную отмель, твердую и усеянную камнями, примерно в сорока саженях от берега, где командующий военно-морским флотом Сторы руководил той помощью, какую спешили оказать нам все войска гарнизона и гражданское население Филипвиля. Благодаря удивительной самоотверженности, ставшей роковой для нескольких из этих благородных людей, часть экипажа нам удалось спасти.
С помощью деталей рангоута и переправленных на берег щитов нам удалось протянуть канат от корабля к берегу. Спасать людей начали по одному, без суматохи, с тем героическим хладнокровием, какое беспрерывно проявлял во все время этого бедствия экипаж "Марны".
Когда мы приблизились к суше, я приказал срубить бизань-мачту, надеясь превратить ее в мост, который послужит одним из средств спасения. Однако в минуту падения страшный удар волн сместил ее направление; она упала вдоль борта, а корвет раскололся на три части. Протянутый канат мог быть полезен лишь тем, кто оказался в кормовой части. Только что обрушилась грот-мачта; я приказал всем, кто находился поблизости, перебраться на нее. Затем я сам укрылся там вместе с лейтенантом Нугаредом. Через несколько минут чудовищный вал обрушился на обломки "Марны". Все исчезло под водой. Когда отступила эта огромная масса воды, подтолкнувшая грот-мачту ближе к суше, тем, кто находился на ней, удалось спастись. Я остался там один со старшим плотником, человеком большого мужества и ума. При новом просвете я приказал ему уйти, а сам в соответствии со статьей 289 указа от 1827 года последним бросился на берег. Тут силы оставили меня. Позже я узнал, что один моряк по имени Дзенеко и господин Десуль-ер, бывший моряк, а ныне поселенец в Филипвиле, бесстрашно подвергали свою жизнь опасности, чтобы вытащить меня на сушу в ту минуту, когда волна должна была настичь меня и унести в открытое море.
Господин министр, я должен сообщить Вам о скорбных потерях и героической самоотверженности наших моряков. Мы потеряли пятьдесят три человека, в их числе: судовой врач, писарь, лейтенант Карш и мой старший помощник, капитан-лейтенант Дагорн, офицер редких достоинств, утрата которого долго будет отзываться болью в моем сердце.
Наряду с этой печальной картиной хочу обратить внимание Вашего превосходительства на прекрасное поведение экипажа "Марны": ни единого крика, ни единой жалобы, ни единого проявления слабости; до последних минут мои приказы неукоснительно выполнялись, как в обычное время, а кроме того, я получил неоспоримые доказательства любви экипажа ко мне.
