К трем часам утра, сударыня, рисунок Жиро был закончен, и следует отметить, что он оказался одним из самых совершенных во всей коллекции. Особенно удалась дверь — она вышла просто образцовой.
Впрочем, избавившись от опасности, мы не могли избавиться от чувства недомогания; в особенности те из нас, для кого качка корабля сопряжена с неприятностями. Мы легли, чтобы, по возможности, ослабить ее действие.
Корабль наш, удерживаемый якорем, но отнюдь не неподвижный, страшно качало. Стулья и табуреты разгуливали из одного конца каюты в другой, наклоняясь при этом и принимая совершенно невероятный вид. Стоявшая на консоли сумка, набитая пулями, роняла на пол одну из этих пуль каждый раз, когда корабль клонился на левый борт. Пули гремели, подобно бронзовым шарам Александра Македонского, который, засыпая, ронял их в медный таз, чтобы они будили его. Однако шумное странствие наших пуль сочеталось еще с грохотом ядра, катавшегося по палубе.
Речь уже шла не только о Маке. Жиро тоже был подавлен, а Дебароль бродил среди оживших стульев и табуретов как неприкаянный, растерянно повторяя: "Как странно!.. У меня морская болезнь… Как странно!.."
Это продолжалось до пяти часов утра. В пять часов море стало понемногу успокаиваться. Мебель приостановила свое передвижение. Пули замерли по углам. Дебароль обхватил голову руками, подобно Марию на развалинах Карфагена, и мы уснули.
ВСТРЕЧНЫЙ ВЕТЕР
Сон наш был недолгим, мы проснулись с рассветом; погода стояла пасмурная, и Бон мы различали сквозь пелену мелкого дождя. Ветер по-прежнему дул с запада, переходя иногда на юго-западный. Сильная северная зыбь раскачивала корабль.
Решено было стать на якорную стоянку форта Женуа, великолепную стоянку по сравнению с бонской. В девять часов наш якорь правого борта, опустившись на семнадцать саженей, зацепился за песчаное дно. Через два часа реи расснастили и оставили на топенантах и средних фалах.
День прошел в поисках места, где был затоплен наш якорь; капитан вовсе не собирался оставлять его в подарок Средиземному морю.
Небо по-прежнему было затянуто облаками; сильный западный ветер налетал на нас шквалистыми порывами; Сторожевой мыс накрывало мощной зыбью, и время от времени брызги волн, взметнувшись выше чем на сто футов, венчали его гигантским султаном пены.
Нам предстояла работа на целый день, а возможно, и на следующий тоже; Маке, измученный морской болезнью, попросил разрешения сойти на землю вместе с доктором; мы находились примерно в шестистах шагах от берега, напротив горы, покрытой густыми лесными зарослями; капитан велел спустить шлюпку в море, и Маке с доктором взяли свои ружья; мы видели, как они причалили к берегу и преспокойно углубились в лес, как если бы им предстояло вступить на какой-нибудь участок равнины Сен-Дени.
Я остался на борту, поскольку мне хотелось закончить письмо к герцогу де Монпансье, которое из-за чрезмерной качки корабля я вынужден был прервать и которое теперешнее наше спокойствие позволяло продолжить.
Закончив письмо, я поднялся на палубу; Жиро по-прежнему скрывался в каюте Виаля: открытая всем ветрам, она приносила ему облегчение, давая то, что в первую очередь требуется человеку, страдающему от морской болезни, — воздух.
Дебароль и Буланже спали на вахтенной банке, любовно обласканные солнечным лучом, который пробивался сквозь облака. Александр и Шансель играли в карты.
Мои два араба курили; во время вчерашней суматохи они решили, что настал их последний день, а вернее, ночь; но конца они ждали с тем спокойствием обреченности, какое составляет суть характера всякого настоящего мусульманина.
Все матросы, которым выпало несколько часов отдыха после прошедшей ужасной ночи, укрылись на нижней палубе.
К пяти часам Маке с доктором вернулись: они увидели и стали преследовать двух гиен, но не сумели догнать их.
Поскольку за завтраком ели плохо (все, кроме меня, у кого боковая качка вызывает аппетит, а килевая — чувство голода), то обед ожидался с нетерпением. Само собой разумеется, разговор крутился вокруг опасности, которой мы подвергались накануне и которая, по признанию самих господ офицеров, была как нельзя более серьезной.
В тот вечер никто не хотел бодрствовать, каждому не терпелось добраться до своей постели, и в десять часов все уже наверстывали или пытались наверстать упущенные часы сна.
На рассвете нас разбудил сильный шум на палубе и голос, прогремевший словно глас Божий на горе Синай. Шумел экипаж, наблюдавший, как отдает якорь пароход "Этна", который, оставив за собой открытое море, приплыл искать убежища в тех же водах, что и мы. Голос же принадлежал капитану, который с помощью своего рупора расспрашивал "Этну" и отвечал на ее вопросы.
Море бушевало ужасно; впрочем, понять это было нетрудно, бросив взгляд вдаль, где зубчатый горизонт давал нам возможность представить, какие волны вздымаются в открытом море. Вымпел, поднятый в форту Женуа, указывал "Этне", что вход в бонский порт закрыт.
Вечером, однако, после того как ветер утих и море успокоилось, "Этна" снялась с якоря и направилась на стоянку в порт.
На следующий день мы и сами подняли якорь и, обогнув Льва, отправились на поиски потерянного якоря. Нам, сухопутным людям, довольно трудно было понять, каким образом удастся узнать, где на глубине от сорока до пятидесяти футов лежит якорь; однако моряки, напротив, сказали, что нет ничего проще.
Я от всей души желал, чтобы так оно и было: выйдя из Бона вечером вместо того, чтобы выйти на следующий день утром, мы потеряли уже три дня.
Бросив якорь примерно в пятистах шагах от Льва, мы послали в Бон за баржами, а заодно предупредить о произошедшем капитана порта. Баржи, сударыня, это большие суда, похожие на паромы, на которых переправляются через реки.
Баржи прибыли; тем временем один из наших матросов стал нырять в поисках якоря, и при четвертом или пятом погружении он в самом деле нашел его. Якорь лежал на глубине сорока пяти футов.
Речь шла о том, чтобы погрузиться на эти сорок пять футов и продеть трос в кольцо цепи, на конце которой держался якорь. Матрос принимался за дело семь раз. На седьмой раз он поднялся вместе с концом троса и сообщил, что операция закончена.
Прибыли баржи, и началось извлечение якоря. То была трудная для выполнения операция, поэтому всех собрали у кабестана.
В Боне я повстречал несчастное семейство мальтийских музыкантов; истощив все возможности, какие могло предложить им то место в Африке, где они находились, бедные люди просили отвезти их в Алжир. Я добился такого разрешения у капитана; мы все вместе устроили для них складчину, и я отдал им собранные деньги, чтобы они могли купить себе провизию и тем самым не обременять бюджет "Быстрого".
Мы совершенно забыли об этих беднягах, как вдруг увидели, что они поднимаются из люка, держа в руках свои инструменты. Они пришли подбодрить моряков в их жуткой работе.
Ни двойная порция вина, ни порция рома, ни денежное вознаграждение не оказывают на моряка такого влияния, как музыка. Поэтому наши труженики, вдохновленные мальтийскими польками, так хорошо поработали ногами и руками, что через два часа якорь оказался на борту.
Той же ночью мы отплыли, и на следующий день стали на якорь перед Сторой.
Говоря как-то о Варе, я сказал, что после Арно это самая большая река без воды, какая мне известна. Так вот теперь я скажу, что после бонского порта порт Сторы — самый плохой, какой только можно сыскать. Даже на стоянке море было весьма неспокойно, поэтому сойти на берег оказалось целой историей: ожидавшая нас шлюпка то поднималась вместе с волной на высоту палубы, то опускалась на десять футов ниже трапа правого борта, на котором мы совершали свои маневры.
Время от времени на две-три секунды наступало затишье, и тогда шлюпка и трап оказывались в соприкосновении.
Такие минуты затишья именуют на морском языке просветом. Виаль кричал нам сверху: "Ну же, ну же, воспользуемся просветом!" Но, несмотря на этот совет, затишье оказывалось таким кратким, что мы каждый раз тянулись к лодке либо слишком рано, либо слишком поздно.
