Море было неспокойно даже в порту; тусклая луна с трудом пробивалась сквозь желтоватую мглу; огромная черная туча причудливых очертаний, похожая на двуглавого орла, повисла в небе и, несмотря на последние порывы ветра, который вот-вот, казалось, готов был стихнуть, оставалась неподвижной.

Мы причалили к "Быстрому". Там, несомненно, догадывались о настоятельных предложениях, которые были нам сделаны, и, видимо, решили, что мы им уступили, ибо корабль не стоял под парами и ничто не предвещало скорого отплытия.

Ступив на палубу, капитан отдал необходимые распоряжения, и все стали готовиться к тому, чтобы сняться с якоря.

В сущности говоря, погода казалась на вид не такой уж скверной, как мы думали сначала. Если не считать желтушной луны и весьма странной тучи, ничего угрожающего заметно не было. Погода была даже достаточно ясная, и мы смогли различить очертания гигантской скалы Лев, которая казалась поставленной здесь как выразительный герб Африки.

Тем не менее, вся эта видимость спокойствия не обманула нашего друга Виаля: он вполголоса высказал свои соображения капитану; обратил его внимание на тусклую луну, на черную тучу и предложил провести ночь там, где мы находимся. Но ветер, похоже, услышал это предложение и шепнул два слова туче; туча посветлела; чтобы не отстать, ветер тоже утих, и при виде столь благоприятных предзнаменований был окончательно отдан приказ готовиться к отплытию.

Через полчаса мы подняли якорь. Едва была закончена эта операция, как ветер и туча, не сомневаясь, что они крепко держат нас, преобразились: один обратился в шквал, другая пролилась дождем. Оставаться на палубе не было больше никакой возможности, и мы укрылись в офицерской кают-компании.

Вот там мы действительно почувствовали себя как дома. Виаль, Саль, Марке были такими хорошими товарищами, что нам казалось, будто они стали нашими друзьями не месяц, а десять лет тому назад. Ну а в эту минуту они совершенно естественным образом предоставили в наше распоряжение свой салон, так как все офицеры находились на палубе.

Чай, пианино и альбомы расшевелили нас; никому не хотелось спать, за исключением Маке, которого первые покачивания корабля немедленно уложили в постель. Каждый занялся тем, к чему подталкивали его собственный темперамент или фантазия.

Маке ушел в свою каюту, но оставил дверь открытой, чтобы иметь возможность по-прежнему наслаждаться нашим обществом, насколько человек, подверженный морской болезни, вообще может чем-нибудь наслаждаться. Жиро взял перо и принялся за рисунок, который замыслил давно: ему хотелось изобразить рассеянного Маке, ударившегося головой о чересчур низкую притолоку двери.

Александр пытался притачать пять или шесть строф к тем двум, какие он оставил в альбоме нашей хозяйки, а я собрался писать письмо герцогу де Монпансье.

Еще когда мы были в Алжире, мне следовало выразить ему свою благодарность. В Алжире я получил командорский знак ордена Карла III. Герцог, с его чудесным умом, столь возвышенным и справедливым, не без основания решил, что это единственный свадебный подарок, достойный и его и меня.

Через десять минут каждый целиком ушел в свое дело. Те, кто не работал, обступили Жиро.

Для нас всегда было праздником, если Жиро писал на кого-нибудь один из тех очаровательных шаржей, какие выходят из-под его пера с быстротой мысли. Наше путешествие, уже нашедшее свое отражение по меньшей мере в пятидесяти рисунках, обещало подарить потомству самое смешное и самое любопытное воспоминание о наших странствиях по Испании и Алжиру.

Однако, не обращая внимание на осаждавшие нас заботы, связанные с болезнью, искусством и сердечной признательностью, ветер и туча не успокаивались, стараясь изо всех сил и выполняя каждый свою задачу: ветер толкал нас к берегу, а туча грозила вторым потопом. Что же касается нас, сударыня, то, если не считать качки, становившейся все более ощутимой, мы испытывали то самое эгоистичное чувство благополучия, о котором говорит Лукреций и которое охватывает человека, хорошо защищенного со всех сторон, когда он слышит завывание ветра, готового сорвать крышу с его дома, и шум дождя, стучащего в окна.

Внезапно сквозь шум дождя и ветра мы услышали голос капитана, кричавшего: "Лево руля!" И голос рулевого, отвечавшего: "Он весь выбран!"

В целом приказ и ответ состояли всего из пяти слов, что на обычном языке представляет собой такую малость, зато на морском, похоже, значит очень много, ибо едва эти пять слов были произнесены, как на палубе поднялся страшный шум — мало кто может похвастаться, что когда-нибудь слышал подобный. А между тем, сколь ни был ужасен этот шум, раздался голос, перекрывший все: и ветер, и дождь, и бурю.

"Мы у Льва!" — кричал кто-то.

Эти три слова — как видите, сударыня, наша речь становится все более лаконичной, — эти три слова сопровождались такой бранью, что небо содрогнулось.

Тут уж каждый оставил наполовину незаконченными — кто рисунок, кто стихи, а кто свой сон, и все выскочили на палубу. Я был ближе всех к двери и потому оказался там первым.

Вы не можете себе представить, сударыня, картину, которая нас ожидала. Мы действительно были в десяти шагах от Льва. Нос нашего корабля, покрытый пеной, готов был коснуться скал, окружавших основание гигантского зверя, в то время как бушприт прошел точно сквозь отверстие, которое, к величайшему для нас счастью, волна, непрестанно лаская животное, пробила у него между задней и передней половиной туловища.

Все это мы увидели при вспышке молнии, разорвавшей плотную завесу дождя и низринувшейся тучей сверкающих стрел.

Капитан едва успел крикнуть:

"Задний ход!" Еще два поворота колес, и нас разнесло бы на куски.

Раскатистый голос капитана отозвался в недрах "Быстрого", который, вздрагивая, остановился.

Между тем в течение нескольких секунд мы продолжали двигаться вперед. "Проверить глубину!" — крикнул капитан. "Восемь саженей!" — ответил матрос. Корабль все еще двигался. "Глубина!" — "Шесть саженей!" — "Глубина!" — "Пять саженей!" Корабль замер.

"Задний ход!" — второй раз крикнул капитан.

Прошло несколько тревожных секунд. Наконец колеса захватили волну и корабль начал двигаться назад.

Еще два поворота колес вперед, сударыня, и один из Ваших преданнейших слуг очутился бы, по всей вероятности, в мире ином.

Наш задний ход осуществился, но так быстро, что капитан счел своим долгом воспрепятствовать скорости корабля, крикнув: "Отдать якорь по левому борту!"

Якорь отделился от корабля; цепь со страшным грохотом скатилась по палубе; но вскоре длины вытравленной цепи стало недостаточно для полного разворота судна на якоре, и капитан решил освободить конец цепи.

В разгар всех этих маневров канониры два или три раза выстрелили из пушки, чтобы дать знать коменданту бонского порта, что наш корабль в опасности.

Минут через десять положение улучшилось, и примерно в том месте, откуда мы тронулись раньше, нам удалось забросить в илистый песок якорь правого борта, опустившийся на глубину в семнадцать саженей.

Надо Вам сказать, сударыня, что, поскольку в этой суматохе нам было невозможно из-за дождя и ветра оставаться на палубе, где к тому же наше присутствие было бесполезным, мы спустились обратно в офицерскую кают-компанию, и Жиро преспокойно снова принялся за свой рисунок, Александр — за свои стихи, а я — за мое письмо.

Когда в кают-компанию вошел разбитый от усталости, доведенный до изнеможения и промокший до костей Ви-аль, он застал нас столь же невозмутимыми и поглощенными своими занятиями, будто мы все еще находились в гостиной нашего бонского хозяина. "Черт возьми, ребята, — сказал он, — вы хоть знаете, что мы едва не проглотили Льва?" — "Знаем", — отвечали мы со спокойствием спартанцев.

Виаль с восхищением посмотрел на нас и пошел переодеваться.