"Нет, — отвечал бей, — человек, отпущенный своим хозяином на волю, навеки остается вольным".

"Как же так, — возразил бывший солдат, — на словах у тебя все хорошо получается, а пример ты подаешь плохой?"

Бей нахмурился; но, понимая, что тут кроется какая-то притча из тех, что являются истинным языком Востока, попросил объяснить иносказание.

Солдат объяснил его.

"Ты навсегда освобожден от службы, — сказал ему бей, — при условии, однако, что сам не захочешь вернуться на нее капитаном".

Солдат снова поступил на службу и по сию пору носит на шее золотой полумесяц — знак его капитанского чина.

Другой подданный бея идет к нему жаловаться на несправедливость; а жалоба была направлена против любимца бея. Не слушая жалобщика, бей стал винить его. Тогда жалобщик начал молиться.

"О чем ты просишь Пророка?" — спросил его бей.

"Чтобы он судил тебя так, как ты судил меня", — ответил жалобщик.

"Повтори свою жалобу, возможно, я плохо ее понял".

Жалобщик повторил свою жалобу, и на этот раз бей признал его правоту.

Между тем ни тот ни другой из этих двух людей не знает историю того македонца, который жаловался Филиппу бодрствующему на Филиппа спящего.

А вот еще одна история. Человек, живущий в долине, поджидает на дороге бея и бросается ему в ноги.

"Что с тобой и чего ты хочешь?" — спрашивает бей.

"Увы, светлейший, у меня только что случилось большое несчастье".

"Какое?"

"У меня есть клочок земли, который граничит с участком знатного вельможи".

"И что же?"

"А вот что! Вчера я обрабатывал свой участок земли с моими волами, а раб знатного вельможи тоже обрабатывал землю с его волами, как вдруг один из моих волов выпрягся, в голове у него помутилось, он бросился на волов соседа и убил одного ударом рога".

"А что было дальше?" — спросил бей.

"Дальше, — продолжал крестьянин, — кади решил, что коль скоро мой вол убил соседского вола, то сосед имеет право взять моего вола".

"Приговор вполне справедлив", — заметил бей.

"Значит, ты подтверждаешь его, светлейший?"

"Да".

"Постой-ка!"

"В чем дело?" — спросил в нетерпении бей.

"Я ошибся", — произнес крестьянин.

"Как это?"

"Да, твое августейшее присутствие смутило меня: наоборот, соседский вол убил моего вола".

"Ах, так!"

"И кади, вместо того чтобы признать, что я имею право взять вола соседа, напротив, заявил, что никакого возмещения ущерба мне не положено".

"Это почему же?"

"Потому что мой сосед очень важный господин и стоит выше суда".

"В моем бейлике, — возразил Сиди-Мохаммед, — нет никого, кто стоял бы выше суда".

"Есть, светлейший: это ты".

"Почему я?"

"Да ведь это твой вол убил моего".

"Тогда другое дело, — сказал бей, — я даю тебе не только вола, но и всю упряжку; и не только упряжку, но и участок земли, который она обрабатывает".

Генрих IV не мог бы поступить лучше.

Мы сказали, что у бея прекрасное сердце; поэтому, как и в случае с Цезарем, главное, в чем его упрекают — мы не говорим в его владениях, но в его совете, — это в свойственной ему человечности.

Когда он выносит смертный приговор, что случается крайне редко, у него начинается лихорадка, он удаляется от места, где должна свершиться казнь, ибо чувствует, что если останется поблизости, то не сможет удержаться от помилования; поэтому казни не проводятся больше в Бардо, как в старину.

Несколько слов о том, что это были за казни до восшествия на трон нынешнего бея. Если виновный был арабского племени, бей отсылал его, подписав тескерет (приказ — постановление — фирман) к даулатли, то есть тому, кто имеет право творить суд на месте, и приказывал ему повесить осужденного. Приговор приводился в исполнение незамедлительно: виновного сажали на осла лицом в сторону хвоста, а впереди шел палач и кричал: "Вот такой-то, осужденный за такое-то преступление; пусть наказание, которое он заслужил и которое его ждет, послужит всем уроком".

После того как осужденного провезут таким образом по всему городу, его препровождают к одним из городских ворот, которые называются Баб-эль-Суика. Там ему набрасывают на шею веревку, заставляют его подняться на ворота, другой конец веревки привязывают к зубцу стены и толкают осужденного вниз.

Редкие казни проходят без того, чтобы простой народ не забрасывал камнями палача, в особенности когда тот упирается обеими ногами в плечи повешенного, дабы завершить удушение, — тут уж град камней сыплется на него непременно.

Европейцы, как правило, на казнях не присутствуют из опасения получить свою долю оскорблений и камней. Впрочем, смертную казнь через удушение теперь используют мало: ее заменили отсечением головы. Последний осужденный, которого казнили при помощи шнурка — а такое наказание не следует путать с повешением, ибо шнурок предназначается для казни знатных вельмож, в то время как повешение — для обычных преступников — последний, повторяем, кого казнили при помощи шнурка, был грузин по имени Аль-Шакир. Эта казнь произошла в 1836 или 1837 году.

Да позволено нам будет привести некоторые подробности этой казни. Читатели наши, мы уверены, не пожалеют о времени, потраченном на это чтение. Аль-Шакир был грузинский невольник, который своей понятливостью в области цифр привлек внимание Бен-Хайята, откупщика бея Хусейна, дяди ныне правящего бея. Бен-Хайят проявил тем больший интерес к арифметическим способностям Аль-Шакира, что государственные финансы были приведены в полнейший беспорядок баш-мамелюком, ответственным за это ведомство. Так что Аль-Шакир был выдвинут Бен-Хайятом и несколькими тунисскими вельможами, которых Бен-Хайят заинтересовал судьбой своего подопечного.

Государственная казна была пуста, сказали мы, и кредит бея находился в плачевном состоянии; шепотом стали поговаривать о банкротстве: в отношении евреев и коренных жителей страны оно было бы не страшно, но на французской торговле, которой задолжали два миллиона, отразилось бы серьезно.

Обанкротиться перед назареянинами, перед гяурами для неколебимых приверженцев Пророка было крайне унизительно.

Эта мысль тяготила сознание бея в ту минуту, когда к нему вошел Бен-Хайят.

"Твоя светлость чем-то озабочена?" — спросил его Бен-Хайят после обычных приветствий.

Бей поведал ему о причинах своей озабоченности и о стыде, в который повергал его долг неверным в два миллиона. "И всего-то? — произнес Бен-Хайят. — Бей Туниса, если пожелает, может раскуривать свою трубку банкнотой в два миллиона". Хусейн ответил, что если бы у него была банкнота в два миллиона, то он не стал бы раскуривать ею трубку, а расплатился бы с европейской коммерцией. "Твоей светлости, чтобы успокоить свою совесть, нужно всего лишь два миллиона? — спросил Бен-Хайят. — Ты получишь их завтра". — "И кто же мне даст их?" — "Я". — "Ты?" — "Да, я, и вот каким образом. Я пошлю тебе пятьсот тысяч франков и буду счастлив преподнести такую безделицу своему государю. Ты велишь сообщить трем другим твоим вельможам о разрешении, которое ты мне дал, передать в твое распоряжение часть моего состояния, и те, кого ты предупредишь, поспешат, я в этом уверен, последовать моему примеру".

Бей поблагодарил Бен-Хайята, широко раскрыв глаза от удивления: он не очень хорошо все понял.

Конечно же, нашим читателям позволительно быть не более сообразительными при подобных обстоятельствах, чем бею Хусейну, так что мы в двух словах объясним политику турецкого Ротшильда.

Бен-Хайят был безмерно богат: богат, благодаря наследственному имуществу, богат, благодаря набегам, которые совершали корсары до отмены пиратства. Предлагаемые им пятьсот тысяч франков не составляли и десятой доли его состояния. Зато те пятьсот тысяч франков, которые он понуждал перевести в государственную казну три другие семейства, либо разоряли эти соперничавшие с ним семейства, либо, по крайней мере, основательно подрывали их состояние. А разоренный соперник — это соперник, которого не следует больше бояться. Если же, с другой стороны, эти семьи откажутся последовать его примеру и воздержатся внести ту же сумму, что и он, — они все равно будут погублены, хотя и иным путем, ибо погубят себя в глазах бея.