Турки и арабы выполняют это действие, — по которому парижанина узнают во всех странах мира из-за беспечности, с какой он это делает, — с чисто восточной невозмутимостью, присаживаясь, как женщины, на корточки, что придает им на редкость нелепый вид. Впрочем, принимая такое положение, они следуют религиозному предписанию. Мусульмане ставят нам в упрек три наши действия, а именно: что мы целуем своих собак, подаем руку евреям и мочимся стоя.

Созерцание этих новых предметов и изучение этого нового обычая задержали нас часа на два.

Приближался обеденный час; Лапорт пригласил на обед всех нас; мы вернулись в консульство. Во дворе я увидел старшего сына шейха эль-Медина; он держал в руке лампу, замеченную мною у его отца: гостеприимный старец просил меня принять ее в подарок. Но это было еще не все: четыре человека держали дверь цирюльника и шейх эль-Медина просил меня принять и ее тоже.

Этот второй подарок требовал объяснения. Объяснение было наипростейшее. Шейх эль-Медина как начальник полиции поинтересовался причиной замеченного им издали скопления народа у двери цирюльника. Он узнал, что это сборище образовалось вследствие высказанного мной желания купить дверь и удивления, вызванного у толпы этим желанием. Кроме того, он узнал, что цирюльник сначала отказался продать мне дверь, а затем запросил за нее непомерную цену. Тогда шейх эль-Медина велел снять дверь и теперь предлагал мне ее в подарок как залог его особого дружеского расположения. Ну а чтобы возместить цирюльнику отсутствие двери, он поставил перед его лавкой часового, который должен был находиться там день и ночь — до тех пор, пока у цирюльника не появится для сохранности его имущества новая дверь. Часовой, разумеется, оплачивался самим цирюльником — эта мера, по мысли шейха эль-Медина, должна была ускорить изготовление нового устройства, закрывающего дверной проем.

Вначале мне было почти столь же трудно понять предложение достопочтенного префекта полиции Туниса, как цирюльнику — уразуметь мою просьбу о продаже двери. Когда же я понял, то пришел в отчаяние. И тогда я употребил все свое красноречие, чтобы славный молодой человек понял в свою очередь, что у меня нет возможности принять подобный подарок. Идея собственности не укладывалась в его голове точно так же, как в голове г-на Прудона.

Наконец я объяснил ему, что не в обычаях французов брать что-либо бесплатно, вследствие чего я никак не могу принять дверь, при всем своем желании владеть ею. Он покачал головой с таким видом, будто хотел сказать: "Я считал Францию более передовой страной".

Но, уважая мою щепетильность, он предоставил мне право отослать дверь ее владельцу, шепнув при этом, что мой поступок послужит дурным примером и что если подобное будет происходить часто, то это подорвет уважение к власти.

Я велел четверым мужчинам, которые принесли дверь, отнести ее обратно, дал каждому по пиастру и послал луидор цирюльнику, чтобы возместить ему все неприятности, которые постигли его из-за высказанного мною фантастического желания. Лампу я, само собой разумеется, принял.

Однако я не мог не заметить, что при расставании со мной сын шейха эль-Медина выглядел весьма недовольным. Тем не менее от своего имени и от имени отца и брата он принял приглашение, сделанное ему Лапортом: провести завтрашний вечер у нас в консульстве.

ПОХОДНЫЙ БЕЙ

Мы решили, что следующий день употребим на посещение развалин Карфагена, но все сложилось иначе.

Вечером походный бей, который правил в отсутствие своего двоюродного брата, уехавшего во Францию, вызвал Лапорта. Лапорт отправился по приглашению. По своему обыкновению, походный бей принял его самым приветливым образом. Франция во все времена покровительствовала Тунису, и французы чувствуют себя в Тунисе не только как в союзной, но еще и как в дружественной стране.

После первых приветствий бей спросил:

"Прибыл французский корабль?"

"Да, светлейший".

"Известно тебе его название?"

""Быстрый"".

"Он приветствовал нас двадцатью одним пушечным залпом".

"И ты ответил на его приветствие?"

"Разумеется, я всегда с удовольствием приветствую твой флаг".

Лапорт поклонился.

"Кого он привез?" — спросил бей.

"Одного французского ученого", — ответил Лапорт.

"Ученого?" — переспросил бей.

"Да, светлейший".

Бей задумался на минуту, а затем спросил.

"Но все-таки, зачем он прибыл?"

"Я уже сказал тебе, чтобы привезти ученого".

"А что собирается делать этот ученый?"

"Он приехал посмотреть Тунис".

"И он арендовал судно?"

"Нет, это мой повелитель король предоставил ему корабль".

"Твой повелитель король предоставил ему один из своих кораблей?"

"Да, светлейший".

"Зачем?"

"Но я уже сказал тебе: чтобы он мог посмотреть Тунис".

Было очевидно: что-то оставалось неясным в сознании бея. Французский король, предоставляя один из своих кораблей какому-то талибу, совершал необъяснимое для сознания доброго мусульманина деяние.

"Но, — произнес наконец бей, — стало быть, твой ученый очень силен?"

"Думаю, да, — со смехом отвечал Лапорт, — это ученый в двести двадцать лошадиных сил".

"В таком случае я хочу его видеть, приведи его ко мне".

"Когда, светлейший?"

"Завтра".

"В котором часу?"

"В полдень".

Лапорт откланялся и удалился, торопясь сообщить нам эту великую новость. Так что об осмотре развалин Карфагена речи уже не было, предстояло нанести визит бею. К счастью, мы сохранили нашу парадную одежду и потому облачились, как положено, в короткие кюлоты, со шпагой на боку.

Бей принимал нас в Бардо, своей загородной резиденции. Бардо находится примерно в полутора льё от Туниса; мы отправились туда в экипаже. Дул северный ветер, который может сравниться только с мистралем. Бывали минуты, когда его порывы, хлеставшие откидной верх нашего кабриолета, не давали лошади идти. Этот ветер гнал пыль, коловшую нам лицо, как будто каждая пылинка была частичкой толченого стекла. Вскоре мы увидели Бардо.

Это скопление домов — наполовину мавританских, наполовину итальянских — насчитывает примерно сто пятьдесят лет и на первый взгляд напоминает скорее деревню, нежели княжескую резиденцию: почти все крыши домов там плоские, лишь три или четыре островерхие, и среди них взмывает ввысь стрела минарета. Словом, внешний вид — европейский.

Вокруг этого логова льва суетится целая толпа торговцев. Мы видели там портных, сапожников, продавцов табака и фруктов; на всех них, безусловно, лежит обязанность кормить, одевать, обувать гарнизон, придворных и самого правителя.

Сначала мы были представлены хранителю печати, ожидавшему нас в первой комнате. Вместе с ним мы тут же пересекли несколько покоев и были приведены к бею, ожидавшему нас в комнате, которую напыщенно именовали французской.

Несомненно, чтобы оказать нам честь, бей принимал нас в своей любимой комнате, которую он считал самой роскошной. Французская комната как две капли воды была похожа на пригородное кафе. Единственной частью меблировки, в которой преобладали турецкие вкусы, были подушки: комнату окружали диваны, и его светлость походный бей, сидя по-турецки, при всех своих орденах и бриллиантах, курил, ожидая нас.

Этот новый вид ученого без письменного прибора на боку и с дюжиной крестов и орденских знаков на груди показался ему странным; однако, насколько мне удалось заметить, наш вид не произвел на него дурного впечатления. Бей приветствовал нас, положив руку на сердце, усадил меня возле себя и потребовал кофе и трубки. Затем, отпустив в пределах приличия какое-то время на раздумья, он спросил меня, откуда я прибыл. Я ответил, что прибыл из Испании.