ШЕЙХ ЭЛЬ-МЕДИНА
На следующее утро на семь часов у нас было назначено свидание в консульстве: мы собирались вместе обойти улицы Туниса.
Спустившись во двор, Лапорт показал нам своего узника. Его посадили в тюрьму за долг в 50 пиастров, что составляет примерно 34 франка. Само собой разумеется, мы заплатили долг, и узника тотчас же отпустили на свободу. Как всегда, Буланже и Жиро выбрали свою особую дорогу; куда они пошли? Никто не знал, в провожатые они взяли кого-то вроде итальянского сводника, вверив ему свои особы.
Лапорт пожелал быть нашим чичероне, и мы ринулись следом за ним по улицам Туниса. У улиц здесь нет названий, а у домов нет номеров; если надо кому-то дать адрес, нужное место указывают как могут, ссылаясь на соседство какого-нибудь базара или мечети, кофейни или лавки.
Европейцы не могут владеть домом в Тунисе, они его арендуют; что же касается мавров, то им разрешается владеть собственностью по наследству или путем покупки. Если кому-то из них тесно в своем жилище и требуется добавить еще одну комнату, этот человек берет разрешение у бея, ставит фундамент для арки по обе стороны улицы, затем надстраивает свою комнату на арке; если во время подобной операции он загородит окно на другой стороне улицы, что ж, тем хуже для владельца дома с этим окном.
Первое, что нас поразило, — это афиши на стенах, сделанные от руки (ясно, что типографии в Тунисе нет). Афиши сообщали о вечернем спектакле. Давали "Мишеля и Кристину" и "Дезертира".
Мы чуть было не пришли в ярость: стоило ехать в Тунис, чтобы найти там Жимназ и Опера-Комик; однако Лапорт нас успокоил, попросив проявить снисходительность к его подопечным.
Спектакль ставила г-жа Саки; труппа, которой надлежало познакомить тунисцев с этим образчиком нашей литературы, состояла из одних детей. Вы, конечно, понимаете, сударыня, что нас охватила жалость; труппа несчастных ребятишек за шестьсот льё от родной страны, в Тунисе, — это было трогательно до слез.
Представление должно было состояться в тот же вечер, мы пообещали Лапорту прийти, но при условии, что он разрешит нам сорвать все афиши, которые попадутся на нашем пути, взяв при этом на себя обязательство возместить г-же Саки тот ущерб, какой мы нанесем ее сборам. Эти проклятые афиши портили в наших глазах Тунис.
Дело в том, что Тунис действительно турецкий город: однако поступательное движение исламизма тут остановилось; религия Магомета выполнила свое цивилизаторское назначение; арабы, оттесненные обратно в Африку, по-видимому, не получают более побудительных начал к жизни вне собственного мира, однако они находятся на той стадии развития, когда одной внутренней жизни народу недостаточно.
Тунис, город с населением около ста пятидесяти тысяч душ, распадается, можно сказать, на части, иссушенный сорокапятиградусной жарой; дома рассыпаются в прах, их пока еще укрепляют подпорками, но не отстраивают заново. Любой рухнувший дом в Тунисе превращается в руины, и каждый день слышишь о том, что еще один дом рухнул. Эти останки домов, менее жилых, чем дома в Помпеях, придают городу удивительно печальный вид. Араб, закутанный в бурнус, араб, эта живая легенда былых времен, араб с его серьезным выражением лица, с босыми ногами, длинной бородой и палкой с загнутым концом, с какой ходили античные пастухи, — великолепно смотрится на остроконечных обломках полуразрушенного дома; у нас, на наших многолюдных улицах, у порога наших торговых лавочек араб — это некая странность.
Там же, лежа на груде рухнувших камней, стоя у подножия разрушенной триумфальной арки или сидя на пустынном берегу, араб находится в привычной для него обстановке, и от его присутствия безлюдье становится, если можно так выразиться, еще более безлюдным, а небытие — еще более неживым.
Поэтому ничто не может дать представление о тунисских улицах: порой дерево, почти всегда инжирное, вылезает из дома через проем окна или щель в стене, затем раскидывает свои ветви, достигая прохода к дому, причем никому и в голову никогда не придет отрезать хотя бы одну из его ветвей, так что в конце концов оно завладевает улицей: двадцать или тридцать лет подобного владения делают его хозяином, и надо сгибаться, чтобы пройти мимо; в дни урагана такое дерево сотрясает, расшатывает дом, который вскормил его, а некогда взрастил одно из его семечек, и придет день, когда последним ударом оно опрокинет жилище, обломки которого погребут этот узловатый вековой ствол, но тот выберется, зеленея, из груды руин, на которых будет греться ящерица или скользить уж.
Пройдя несколько улиц, подобных тем, какие мы только что попытались описать, — улиц, заполненных мавританскими женщинами, похожими на призраков, и еврейскими женщинами в красочных нарядах, мы попали на базар.
Там нам встретились Жиро и Буланже: они пили кофе у входа в мавританскую лавчонку, успев уже свести знакомство с ее хозяином. Они представили нас сеньору Мустафе, который тут же велел принести чашки для всех вновь прибывших; сеньор Мустафа говорил на итальянском, а вернее, на франкском языке, так что мы могли понимать друг друга без переводчика.
Половина лавки была уже освещена стараниями Буланже и Жиро. Мавританскую лавку ни в коей мере не следует представлять себе как нечто похожее на французскую: мавританская лавка — это нечто вроде печи, которая выдолблена в стене и на краю которой восседает торговец — неподвижный, в глазах его — отрешенность, во рту — трубка, одна нога его обута, вторая — босая.
В таком положении мавританский торговец поджидает клиента, причем он никогда с ним не разговаривает: дым гашиша, — ибо чаще всего он курит гашиш, а не табак — дым гашиша дарит столь сладкие грезы, что для торговца едва ли не мука быть оторванным от такой мечты покупателем. И потому тамошний покупатель, в противоположность нашему, сам поддерживает разговор.
Во все времена на Востоке тот, кто покупает, имеет нужду в покупке, коль скоро он решился потревожить себя ради нее. У того же, кто продает, никогда не бывает нужды продать. Поэтому мавританский торговец, оторвавшись от экстатических мечтаний, чтобы назвать свою цену, тотчас возвращается к ним, и тогда уже вам решать, брать ли предмет за эту цену, если вы находите ее соответствующей предмету. Но не вздумайте предлагать ему больше или меньше. Больше — он примет ваше предложение за шутку. Меньше — он сочтет его оскорблением; само собой разумеется, не следует путать мавра с евреем.
Рядом с мавром, неподвижным, отрешенным, непреклонным, существует еврей. Еврей, торгующий с душой, еврей, зазывающий клиентов, еврей нахваливающий, спорящий, понижающий цену. С евреем, даже предложив ему половинную цену, вы, возможно, все равно окажетесь обманутым. С мавром все иначе: достаньте свой кошелек, бросьте этот кошелек ему в руки и скажите: "Берите сколько надо".
Мы пришли в удачное время, то есть около полудня. В полдень начинается продажа с торгов. Надо слышать один из таких торгов, чтобы составить себе представление о шабаше. С торгов продают сундуки, бурнусы, покрывала, кушаки, ковры из Смирны и Триполи. В два часа этот адский шум прекращается, словно по волшебству, толпа расходится, сделки совершены.
Я купил сундук, целиком отделанный перламутром и ракушками, сундук в пять футов длины и в два — ширины, настоящий сундук из "Тысячи и одной ночи". Помните, сударыня, сундуки, с помощью которых багдадские султанши принимали своих любовников живыми, а выпроваживали мертвыми, — так вот, это был один из таких сундуков. В Париже я не решился бы спросить о его цене, а в Тунисе купил за триста шестьдесят франков.
И еще я купил ковры из Смирны и Триполи, причем за десятую долю их стоимости во Франции.
Мавры продавали с торгов драгоценности; были среди них и такие, кто пересекал базар, увешав руку золотыми цепочками, застежками для покрывала, браслетами из цехинов, поясными цепями, на которых висели талисманы. Все эти драгоценности были подержанными и продавались на вес. Новое производство мертво, семьи продают по мере нужды наследство своих предков.
