"Капитан! Капитан! — кричали двенадцать тысяч голосов. — Продаются хлопчатые шапочки! Хлопчатые шапочки на продажу!"

"Ну и что?!" — промолвил капитан.

"Капитан, это же удачный случай! Капитан, вы приобретете их задешево!"

"Я получил письмо из Европы", — сказал капитан.

"И что? И что?"

"В нем говорится о большом понижении цен на хлопчатые шапочки".

"Капитан, мы уступим сверх того".

"Хорошо, — согласился капитан. — Только предупреждаю вас, что могу взять их обратно лишь за полцены".

"За полцены, ладно".

"Я платил за них по сорок су. Пусть те, кто хочет отдать свои хлопчатые шапочки за двадцать су, входят с левого борта и выходят с правого".

"О капитан!"

"Ваше дело — соглашаться или нет".

"Капитан!"

"Эй! Всем приготовиться к отплытию!" — крикнул капитан.

"Что вы делаете, капитан, что вы делаете?"

"Снимаюсь с якоря, черт возьми!"

"Капитан, по сорок су".

Капитан продолжал отдавать приказания об отплытии.

"Капитан, по тридцать су".

Вдоль грот-мачты развернулся нижний парус, послышался скрежет цепи кабестана.

"Капитан! Капитан! Мы согласны".

"Стоп!" — крикнул капитан.

Евреи по одному поднялись на левый борт и сошли через правый.

Каждый вернул свою хлопчатую шапочку и получил взамен двадцать су.

Они дважды спасли свою голову и всего-то за три франка; это недорого.

Что же касается капитана, то он вернул свой товар и у него еще осталось тридцать шесть тысяч франков чистой прибыли.

Но будучи человеком, знающим толк в жизни, он взял с собой в лодку восемнадцать тысяч франков и отправился к бею.

"Ну как?" — спросил его бей.

Капитан простерся ниц и поцеловал бабуши бея.

"Вот! Я пришел поблагодарить твою светлость".

"Ты доволен?"

"Еще как!"

"Считаешь ли ты возмещение убытков достаточным?"

"Я нахожу его чрезмерным. А потому пришел предложить твоей светлости…"

"Что?"

"Половину от тридцати шести тысяч франков прибыли, которую я получил".

"Да будет тебе! — сказал бей. — Разве я не обещал тебе правый суд по-турецки?"

"Конечно".

"Так вот! Правосудие по-турецки вершится бесплатно".

"Черт возьми! — воскликнул капитан. — Во Франции судья ни за что не удовольствовался бы половиной, он взял бы по меньшей мере три четверти".

"Вот тут ты ошибаешься, — возразил бей, — он забрал бы все".

"Пожалуй, — согласился капитан, — я вижу, Ёы знаете Францию не хуже меня".

И он простерся ниц, чтобы поцеловать бабуши бея; но тот протянул ему руку.

Капитан вернулся на судно со своими восемнадцатью тысячами франков. Через четверть часа он удалялся от берега на всех парусах. Боялся, как бы бей не передумал.

Евреи так никогда и не узнали причину этих двух амр столь противоречивого содержания; однако они поняли — да и как тут не понять, — что это был своего рода налог, который их всемогущему господину угодно было собрать с них. Хотя налог этот, в противоположность другим, оставил у них приятное воспоминание. Ибо это было воспоминание об элегантном головном уборе, который они носили в течение двадцати четырех часов и который им понравился больше, чем их желтая шапочка или их черный тюрбан.

Поэтому при восшествии на трон нынешнего бея — а ведь, как известно, любое восшествие на трон — это эпоха милостей — они попросили, чтобы им было даровано право носить хлопчатую шапочку. Бей не усмотрел к этому никаких преград; напротив, будучи великим сторонником прогресса, он дал соизволение на столь изящный головной убор, который является наиважнейшим и характерным признаком европейской цивилизации. Отсюда и происходит неслыханное количество хлопчатых шапочек, которые я заметил на набережных Ла-Гулетты.

Ныне уже не обращаются ни в Манилу, ни в Ливорно, ни в Гибралтар, чтобы раздобыть желаемый товар. Хлопчатые шапочки вяжут прямо здесь, на месте, старые турки.

ТУНИС БЕЛОСТЕННЫЙ

Около двух часов капитан Берар прибыл на своем ялике, и мы двинулись к Тунису, каждый на своей лодке.

Ширина прохода из моря в озеро, то есть горловины, не более двадцати метров, а так как озеро неглубокое, то ни одно высокобортное судно не может туда войти. Вид у этого озера странный: оно похоже на Мертвое море. Вода в нем рыжеватая и, говорят, вредоносная. Местами столбы, возвышающиеся над водой на фут или два, указывают путь, по которому надо следовать. На каждом из таких столбов, сложив крылья, печальный, безмолвный, похожий на тех птиц, чьи изображения высекают на гробницах, сидит баклан, который ныряет, видя проходящую вблизи от него рыбу, потом всплывает, вновь занимает свое место на столбе и, застыв, ждет новую добычу.

Говорят, что эта рыба, которая не причиняет никакого вреда морским птицам, нередко грозит смертью арабам или христианам, имеющим неосторожность съесть ее. Столь пагубное качество связано с загрязнением воды в озере, уже упоминавшимся нами.

Время от времени из той или иной точки озера поднимается стая фламинго, которые, одинаково вытянув и шею, и лапы, пролетают над водной поверхностью, образуя горизонтальную линию, такую же прямую, как если бы ее провели линейкой и карандашом. На теле каждой птицы видно по одной красной точке, делающей ее похожей на бубнового туза, и это производит странное впечатление: будто колоде карт придали крылья.

Помимо прочего, вся эта водная гладь сплошь усеяна утками, чайками, лысухами и поганками, которые резвятся там с безмятежностью птиц, обитающих в безлюдных краях.

На пути к Тунису, выраставшему у нас на глазах, нам встречались тяжелые суда, зачастую касавшиеся килем дна озера: их продвигали руками при помощи длинных шестов, которыми матросы отыскивали опору в трех футах под водой.

Проведя в плавании три часа, к наступлению темноты мы добрались до края мола.

В этом месте собрались франкские рабочие, одетые наполовину по-европейски, а наполовину — по-арабски, и почти у всех была на голове хлопчатая шапочка, о которой уже шла речь.

Когда мы спросили, что это за люди, нам ответили: "Гурни! Гурни!" Что означало: "ливорнец". По-арабски "Гурна" значит "Ливорно".

В конце мола нас ожидал г-н де Лапорт, помощник консула в Ливорно, замещавший в тот момент г-на де Ла-го, который сопровождал бея в Париж. Он приехал с ку-чером-арабом на кабриолете, запряженном двумя лошадьми.

Поскольку вдесятером поместиться в кабриолете г-на де Лапорта было невозможно, мы заявили, что пойдем пешком до города, который находился примерно в четверти льё и ослепительная белизна которого начинала меркнуть, растворяясь в сероватых тонах наступающей ночи. Большой, узкий мол, врезающийся в море как острие копья и расширяющийся по мере приближения к Тунису, был покрыт остовами зданий и строительными материалами.

С наступлением быстро надвигающейся ночи нам открылась одна из отличительных черт восточных городов.

Впереди и сзади нас начали собираться собаки; безобразные собаки, чей одичалый вид сродни одновременно и лисе и волку, не повинуются никакому хозяину и, ощетинившись, с поднятыми хвостами, воют на прохожих. Свора таких собак следовала за нами, словно им было любопытно взглянуть на иностранцев. Одна из них, взобравшись на гребень длинной стены, с лаем шла следом за нами, делая вид, будто в любую минуту готова кинуться на нас. Два или три раза я брал ее на мушку своего карабина. Господин де Лапорт остановил меня. Когда мы подошли к воротам, собаки отстали от нас. Лично я, признаюсь, был рад избавиться от этого лающего эскорта. Любого европейца, рискнувшего ночью отправиться на пустырь, простирающийся от стен города до берегов озера, неминуемо загрызли бы.