Есть два обстоятельства, которые делают мужчину капризнее самой капризной женщины: это путешествие на почтовых и возможность иметь в своем распоряжении корабль.

Капитан приказал спустить на воду ялик и, как обычно, отправился с нами в новую экскурсию. Мы причалили перед французским консульством. Чтобы попасть туда, пришлось плыть по реке, или, вернее, по узкому протоку, который за мостом, соединяющим одну сторону города с другой, превращается в дивное озеро.

С террасы консульства открывается вид и на озеро и на город. Нет ничего более чарующего, чем берега этого озера с их огромными птицами, украшенными огненными крыльями, и марабутами, затерянными под пальмами. Нет ничего живописнее набережной города с ее верблюдами, жующими жвачку, и несуетливым населением, кажущимся народом призраков. Вода под нами была столь прозрачной, что на глубине десяти футов можно было видеть снующих поверх камней и водорослей рыб.

Одна из них, казалось, приблизилась к поверхности воды, и я выстрелил в нее, но промахнулся. Зато в ответ на шум выстрела небо затмили стаи уток, вытянувшиеся в белую линию, в которую вклинивались красные пятна двух десятков фламинго. Некоторое время утки и фламинго кружили над озером, но, верные своим привязанностям, снова опустились на воду. Их вид тут же пробудил все наши охотничьи инстинкты. Мы попросили у консула проводника, и он тотчас был нам предоставлен. Охотясь, мы должны были обойти город и вернуться на берег озера, где нас будет ждать лодка.

И тут, как обычно, караван разделился. Шансель, Александр, Маке и я взяли ружья. Жиро, Дебароль и Буланже взяли свои карандаши. Город обещал им возможность сделать множество зарисовок, окрестности предвещали нам много дичи; мы оставили наших друзей в городе, а сами покинули его пределы.

Мы вышли через ворота, пробитые в высокой стене, такой стене, с которой Кухорн и Вобан никогда ничего не смогли бы поделать. Бизерта укреплена в девятнадцатом веке точно так же, как была укреплена Птолемаида в двенадцатом.

Мы свернули налево и стали подниматься в гору посреди турецкого кладбища. Тюрбаны, помещенные у изголовий могил, указывали на те из них, где покоились мужчины. По мере того как мы поднимались, перед нами все больше открывалось море, спокойное, неподвижное и пустынное. "Быстрый" был единственной черной точкой, пятнавшей его лазоревое зеркало.

Едва успев сделать сотню шагов, мы подняли две стаи куропаток. Шансель выстрелил и убил одну. Она принадлежала к виду, близкому к нашей красной куропатке.

Край выглядел освоенным и плодородным, повсюду были видны прекрасные оливы, над которыми лишь кое-где возвышались пальмы. Казалось, эти дикие обитательницы пустыни отступают перед цивилизацией, сберегая свою тень для оазисов Сахары. Старые заржавевшие пушки вытягивали в амбразуры свою шею и глядели на нас с высоты стен. Окрестные поля были безлюдны, можно было подумать, что они возделывают себя сами; лишь иногда на дороге, ведущей либо на восток, либо на запад, либо к Утике, либо к Гиппону, в поле зрения попадал летящий галопом всадник или неторопливо бредущий погонщик верблюдов.

Охота наша длилась около двух часов; за это время мы увидели пятьдесят куропаток, пять или шесть из них убили и обошли вокруг города. Почести — не за добычу, а за ловкость — выпали на долю Александра: к великому удивлению нашего проводника, он убил жаворонка пулей.

Мы вернулись через ворота, противоположные тем, в которые вышли. На берегу нас действительно ожидала лодка; в нее сели два матроса с "Быстрого", и мы поплыли к середине озера. Оставив на набережной Маке и Александра, решивших осмотреть город, мы с Шанселем продолжали охоту.

В воде озера почти всюду было видно дно. Самая большая его глубина составляла от восьми до десяти футов; в некоторых местах вода стояла так низко, что мы два или три раза садились на мель. Я никогда не видел такого изобилия дичи, причем, за исключением фламинго, совсем непугливой. В одно мгновение мы убили трех или четырех уток, двух лысух и неизвестно сколько куликов.

Лодка задела сваю, которую я не заметил, и меня выбросило головой вниз за борт; к счастью, вода была теплой, как летом, хотя было уже 4 декабря. Наши друзья, наблюдавшие за нами с высоты террасы, не могли понять, по какому такому капризу я вдруг прыгнул в озеро одетым. Это происшествие положило конец нашей охоте, и мы вернулись в консульство; я, в свою очередь, поднялся на террасу, где попытался по возможности обсохнуть. К нам присоединились Жиро, Дебароль и Буланже, которые сделали множество зарисовок и оставили Маке с Александром за разговором с одним из местных офицеров: они пили с ним кофе, беседуя на языке сабир. Жиро принес портрет местного нотариуса и его старшего писца.

Консулу очень хотелось задержать нас подольше: развлечения в Бизерте — большая редкость, и он, похоже, не оценил нашего увлечения охотой, которой мы так самозабвенно предались.

С приближением темноты мы тронулись в путь. Проплывая мимо набережной, мы подобрали Маке с Александром; подружившись с местным населением, они с величайшим трудом сумели уклониться от гостеприимства жителей Бизерты, а возможно, и ее жительниц. Возвращаясь на "Быстрый", мы приписали этот день к числу удачных. В самом деле, Бизерта с ее тихими и, по большей части, сводчатыми улицами, с ее кофейнями на набережных, с ее верблюдами, лежащими у дверей, и с ее населением, теснившимся вокруг нас, — Бизерта оставила в наших сердцах приятное воспоминание.

На "Быстрый" мы вернулись к шести часам вечера, а в два часа ночи при восхитительном лунном свете бросили якорь в Тунисе.

ПРАВОСУДИЕ ПО-ФРАНЦУЗСКИ И ПРАВОСУДИЕ ПО-ТУРЕЦКИ

На другой день нас разбудили залпы "Быстрого", который от имени короля Франции и дополнительно от моего собственного имени приветствовал город Тунис двадцатью одним пушечным выстрелом. Я говорю "город Тунис", потому что в то самое время, когда мы входили в Тунис, бей въезжал в Париж.

Тунис, как истинно учтивый город, ответил на наше приветствие, хотя его залпы, не в пример нашим, не отличались быстротой и ритмичностью, но это была уже вина артиллеристов, а не его собственная.

Мы находились на самой середине залива. В получет-верти льё от нас раскачивался на рейде превосходный фрегат: это был "Монтесума" под командованием капитана Кунео д'Орнано. Порт выглядел великолепно. Хотя уже наступило 5 декабря, погода стояла прекрасная. Мы бросили якорь как раз напротив Ла-Гулетты. Перед нами вытянулся узкий и длинный мол, на котором выстроился караван мулов и верблюдов. За молом простиралось озеро, а у края озера поднимался амфитеатром белостенный Тунис, как называют его сами турки, так что последние дома вырисовывались уже на лазури неба.

Слева от нас возвышались форт Арсенала и два пика Бу-Корнеина. Справа белела часовня Людовика Святого и выступал мыс Карфаген. Позади нас, на другой стороне рейда, вставали Свинцовые горы — темного бронзового цвета громады, на которых не было заметно ни малейшего следа растительности.

Наша канонада всполошила — нет, пока еще не город, он был слишком далеко, чтобы мы могли знать, что там происходит, — но Ла-Гулетту, что-то вроде передового форта, одинокого часового, который от имени Туниса распознавал корабли. От мола отчалила лодка, шедшая к нам на веслах; в ней находился г-н Гаспари, наш консул.

Господин Гаспари — очаровательный человек. Заброшенный лет двадцать тому назад на другую сторону Средиземного моря, он является Провидением для европейцев, приезжающих в Тунис по торговым делам или ради развлечения. Сам же он стал антикварием: живет памятными событиями античности и средневековья, между Дидо-ной и Людовиком Святым, между Аппианом и Жуанвилем.

Как мы ни торопились добраться до Туниса, пришлось выполнить некоторые формальности. Прежде всего капитан Берар должен был нанести визит капитану д'Орнано, старшему по званию. "Быстрый" выглядел довольно внушительно, бороздя в одиночестве ту бескрайнюю лазурную гладь, что называется Средиземным морем, но рядом с "Монтесумой" казался просто ребенком.