– Я что творю? Зачем ты встречался с Макаровым? Хотя какая разница! Можешь не отвечать. Но ноги моей больше в офисе не будет, понял?

– Что ты несешь, Паша?

– Проваливай! – не унимался отец.

– Идем, – схватив за руку мужа, тетя Кристина потянула его в сторону коридора. – Уходим отсюда, скорее!

– Паша, ты что несешь?

– Я в суд на тебя подам, понял? Это была моя идея! Моя! Фирмы без меня и моих идей не было бы! Забылся, друг мой? – папа говорил словно не своим голосом, во взгляде его читались злость и негодование, я не узнавала человека, сидевшего на нашей кухне.

– Да как тебе не стыдно! – завопила Кристина Михайловна. – Мы столько для вас сделали, ты ни копейки не вложил, а уже угрожаешь судами? Бессовестный!

– Паша…

– Проваливай!

Они еще немного покричали, но, в конце концов, Олег Николаевич ушел вместе с семьей. Позже я подслушала разговор родителей. Оказалось, идею отца продал конкурентам дядя Олег. Предал свой коллектив, фирму и – самое главное – друга. Где-то в глубине души я понимала: как раньше уже не будет. И пусть я не разбиралась в корне проблемы, в бизнесе, который создали родители с нуля, но мне казалось, на наши с Витей отношения не должны влиять конфликты взрослых.

Однако как же я заблуждалась.

С момента ссоры прошло три недели, и ровно столько мы не виделись с Витей. Я очень тосковала по нему, хотела позвонить, чтобы хотя бы услышать его голос. Однако папа находился дома почти сутками напролет, и при нем говорить было как-то неудобно. Поэтому ничего не оставалось, кроме как ждать. Я не знала, чего именно , но в моей душе все равно горел огонек надежды.

А во вторник, выходя после уроков из школы, я встретила поджидавшего меня Шестакова. Он сидел на рюкзаке, который бросил на землю вместо подстилки. Без шапки и шарфа, в расстегнутой куртке и без перчаток. Щеки его горели румянцем от холодного ветерка, а обветренные губы казались еще краше.

Он никогда раньше не казался мне таким симпатичным, как сегодня.

– Витя! – крикнула я, улыбнувшись. Все обиды тут же позабылись, я подбежала к нему и бросилась обниматься. Мы повалились на тонкий слой снега, успевший выпасть за день. Витя прижал меня к себе, обжигая горячим дыханием.

– Заболеем же, – строго, но в то же время тепло, отозвался он. Я чуть приподнялась, разглядывая лицо своего лучшего друга. Мы оба замерли, словно не виделись целую вечность. Шестаков вдруг протянул руку и заботливо поправил на мне шапку, которая успела съехать набок.

– Тогда будем болеть вместе… – я сказала это не подумав, а поняв, вдруг перестала улыбаться. Ведь вместе теперь не получится.

– Ага, но лучше не болеть, а то придется пить гадкую настойку матери. Слезай, Рита.

И я слезла, стараясь скрыть свою грусть. Уселась рядом, натянуто улыбаясь и не зная, куда деть глаза. Мне не нравилось будущее, в котором два человека не могут общаться, гулять вместе и болеть под одним одеялом. Но вслух я этого не сказала.

– В общем, ситуация – отстой, – произнес Витя, громко вздохнув.

– В смысле?

– Из разговоров дома я понял две вещи: твой отец не просто ушел из бизнеса, он еще забрал с собой нескольких крутых ребят, что однозначно приведет к краху компании. Ну и… теперь мой папа тоже обозлился. Короче, вряд ли мы снова сможем ходить друг к другу в гости. В этот раз все серьезно, кажется.

– Но как же… – не веря в услышанное, проговорила я. В горле словно застрял ком размером с теннисный мячик, и мне стало тяжело дышать.

– Все очень плохо. И… вот! – Витя повернулся ко мне, вытащив из рюкзака телефон.

– Зачем это?

– Там есть симка, а мне купили сенсорный месяц назад. Слушай, я ведь… я даже не знаю, когда у тебя уроки заканчиваются. Нам нужно быть на связи, Рит. Что бы там ни было между родичами, это их терки. Эй, мелкая, улыбнись! Я никогда тебя не брошу, ты же моя, помнишь?

Я рассмеялась, хотя в глубине души мне хотелось плакать. В этот холодный зимний день мы ели шоколадное мороженое в стаканчике и держались за руки, пока не дошли до входа в мой двор. Впервые Витя не стал провожать меня до подъезда, но я и не настаивала. Мы есть друг у друга, и это главное; остальное наладится, надо только подождать,– уверяла я себя. Однако ничего не наладилось.

С бизнесом у отца дела не шли, он каждый день обещал своим коллегам светлое будущее, которое почему-то все не наступало. Сам ходил злым, а если не дай бог спотыкался об обувь в коридоре, начинал громко ругаться. Я боялась произнести лишнее слово в его присутствии, и, казалось, даже наши с мамой голоса раздражали папу.

В конце марта случился окончательный провал. Программисты, поверившие сначала в папины идеи и стремления, ушли от него, поняв, что он не может платить им. А у них ведь семьи, дети, кредиты, потребности. Отец снова вышел из себя. И, как назло, в этот день он увидел нас с Витей возле магазина на остановке. Шестаков провожал меня домой, рассказывая забавные шутки про своих соседей.

– Рита! – крикнул папа, догоняя нас. В его взгляде читалась ярость, а нижняя губа дергалась. Мне всегда было страшно смотреть на такого отца: этот вид вызывал у меня страх и неуверенность. Он казался мне чужим, незнакомым человеком.

– Привет, папуль, – сказала я и улыбнулась, разглядывая его снизу.

– Добрый день, Павел Дмитриевич, – поздоровался Витя.

Однако отец вместо слов приветствия схватил меня за руку и силой потащил в сторону дома. Я не стала сопротивляться, молча кивнув Шестакову.

До квартиры мы дошли, не проронив ни слова, между нами словно ток пробежал – до того напряженной была атмосфера. Я быстро прошмыгнула к себе в комнату, предпочитая скрыться с глаз отца во избежание ссоры. Осторожно прикрыла дверь и спрятала телефон в ящик столика, за которым обычно делала уроки. Я так и не рассказала об этом подарке никому, хотя, может, и стоило. Но благодаря мобильному мы могли с Витей общаться, писать сообщения и тайно болтать ночами о всяком разном – кроме семейных тем, конечно. Их мы старательно избегали, но при этом всеми силами поддерживали друг друга, потому что не хотели потерять нашу связь.

Я вздохнула, развернулась и хотела переодеться, но в комнату вошел папа.

– Маргарита, – строго начал он. Его голос звучал холодно и жестко, словно он говорил не с родной дочкой, а с посторонним человеком. В последние дни я его не узнавала: папа все больше походил на чужака, который теперь жил с нами по соседству.

– Я переоденусь сейчас, и можем вместе пообедать.

– Не смей больше водиться с этим мальчишкой! – ледяным тоном выдал отец.

– Что? – прошептала я, не веря в услышанное.

– Он – сын предателя! А ты – моя дочь, понимаешь?

– Пап, Витя ни при чем, он… – мне показалось, воздух закончился в легких. Я открыла рот, глубоко вдыхая, но никак не могла насытиться кислородом.

– Не смей к нему подходить, поняла? А если он будет преследовать тебя, я сам разберусь с ним. – Отец развернулся, собираясь выйти из комнаты, но я бросилась к нему, схватила за руку, крепко сжав его в своих ладонях.

– Папочка, ну ты чего? – взмолилась я, смотря на него снизу вверх и ища в его глазах понимания. Но в этом взгляде больше не было привычной мягкости, теперь там была лишь сталь.

– Рита, ты слышала, что я тебе сказал?

– Папуль, Витя он… он… хороший, правда! Я… я не хочу переставать…

– Замолчи! – крикнул отец, выхватив руку. Он вышел и закрыл дверь перед моим носом, явно показывая, что продолжения разговора не будет.

Конечно, я не планировала мириться с таким решением. Поэтому в один из дней после уроков пошла не домой, а в библиотеку к маме. Мне нравилось бывать у нее на работе, вдыхать запах старых книг, погружаться в тишину и становиться частью историй, пылившихся на полках.

Обычно мама работала с напарницей, но та сегодня взяла отгул, и мне выдалась отличная возможность поговорить с мамой наедине. Я не стала ничего скрывать, рассказала даже про телефон, который подарил Витя. Я ждала поддержки от мамы, утешения и добрых слов. Ведь чего еще может ждать восьмилетний ребенок в такой ситуации? Однако получилось иначе.