Все понятно. Киваю. Быстро выбираюсь с трибун.

Черт… Черт… Черт… Как же не вовремя… Так ведь и команду могут дисквалифицировать. Всю. До окончания разбирательства. И это в мой единственный олимпийский сезон! Вот ведь блядство… Но все-таки кто? Андрюха? Валька? Да ну, абсурд. Зачем? Кто станет так рисковать?.. Масянины парники? Да тоже ерунда какая-то. Танцоры, Костомарова и Шабунин? Черт их знает, мы почти не общаемся. Да и стал бы кто-то на них внимание обращать с их пятым местом… Значит, точно кто-то из «Зеркального»…

Стоп!

У меня в памяти всплывает мимолетное воспоминание. Даже, скорее, тень воспоминания. Но тень очень нехорошая. И если на секунду предположить… Нет. Не может быть… Или может? Если предположить, что моя догадка правильная, то… То тогда у команды, может, и есть шанс вылезти из ситуации малой кровью. А вот у того, кто попался – шансов нет…

Где же эти детки, черт бы их забрал? Легко сказать, пойди и найди… Ну, Валька, скорее всего, в раздевалке, или в тренировочном зале, готовится… А этот герой-любовник? Хорошо было бы если при ней…

Безуспешно тыкаюсь в разминочный зал и, на всякий случай, в мужскую раздевалку. С тем же результатом. Зато нахожу Андрея, слоняющегося возле женской раздевалки. Одного. Великолепно.

Хватаю его за плечо и затаскиваю в какой-то темный угол. Прерываю на полуслове его удивленное возмущение и в двух словах излагаю ситуацию. Даже в темноте вижу, как он бледнеет.

- Помнишь, ты говорил, что отменили награждение? – спрашиваю я.

- Точно…

- Теперь понятно, что его не будет, ни сегодня, ни завтра – никогда. Если только…

- Если только что?

- Если только порченный не снимется сам.

- Да, но мы же не знаем, кто…

Я не собираюсь делиться с ним своими догадками. С Нинель – да. Но только с ней. Потому что решение принимать ей.

- Не знаем, - киваю я. – Так что под подозрением все…

- Все… Это значит и…

- Думай, Герман, думай, - увещеваю его я. - На Семенова мне наплевать. Ты уже свое откатался. А вот если малая узнает, какая тут каша заваривается, то сто процентов обосрется и сорвет прокат…

- Я ей не скажу, - по-детски пугается Андрей.

- Ни ты, ни кто-то другой. Пока не откатает. Понял меня?

Встряхиваю его как куклу.

- Да…

- Торчи при ней, развлекай, раздражай – делай что хочешь. Отгоняй любопытных – только не давай ей ни с кем разговаривать, понял?

- Да понял я, - Андрей выпрямляется, и голос его звучит уже на много увереннее.

- Хорошо. Тогда…

- Ой, мальчики, а что это вы здесь?

Одновременно вздрагиваем, оборачиваемся, словно пойманные за чем-то предосудительном. Валентина стоит перед нами, ослепительная в своем потрясающем платье, в красных нейлоновых перчатках и с изумрудной змейкой с алым язычком и глазками-стразиками, притороченной к правому плечу. Не девочка, а статуэтка.

Мгновенно ориентируюсь, пока тюха Андрей пытается что-то промямлить, строю на физиономии лучезарную улыбку и, шагнув к ней, подхватываю девчонку на руки.

- Балериночка, куколка, какая же ты красивая, - говорю я, и вижу, как заливается краской удовольствия ее милое личико.

Мне плевать на Андрея, укатываю мелкую всем доступным мне арсеналом. Потому что она наша главная надежда, и должна быть в хорошем настроении.

- Катайся сегодня только для меня, слышишь, - шепчу ей на ушко.

Валька обнимает меня за шею и слегка касается губками моей щеки.

- А ты сегодня смотри только на меня, - шепотом требует она.

- Обещаю…

- Как тогда…

Опускаю ее обратно на пол – в коньках она мне чуть выше плеча. Я прекрасно понимаю, о каком «тогда» речь. В Париже, будь он неладен, в массажном кабинете, я впервые смотрел на нее обнаженную, и не мог скрыть безумного восторга и восхищения, которые она во мне тогда пробудила. И малявка это поняла. Более того, ей понравилось…

Бездонными карими глазами она, мне кажется, видит меня насквозь. И я сжигаю все мосты.

- Как тогда… - еле слышно произношу я, чтобы услышала только она.

С торжествующей улыбкой, Валька машет мне вслед ладошкой под озадаченным и хмурым взглядом Андрея. Гоню от себя прочь ненужные и вредные мысли, уговариваю совесть помучить меня потом и быстрым шагом иду обратно к трибунам.

Только бы Герман не додумался начать выяснять с балеринкой отношения прямо сейчас…

Встречаю взгляд ее глаз… И понимаю – она все знает. Проклятье… Мама, ну как же так, как ты могла?..

Еще когда я шел искать малых, мне стало ясно, что на допинге попалась Валька. Во-первых, методом исключения – это не я, не ребята Таранова, которых нет смысла таким образом тянуть, и не Андрей, которого я, как своего самого вероятного соперника, знал, как облупленного, вплоть до пищевых рекомендаций и результатов анализов в медкарте. И не Танька с Анькой, которые еще на этом старте не катались. Ну а во-вторых… Париж-Париж… Долго же ты мне будешь аукаться с самых непредвиденных сторон. Тогда, убегая из массажного кабинета и усиленно вертя своей соблазнительной задницей перед моим носом, Валя получила из рук нашего врача то, что в общем-то и брать не стоило. Безобидный с виду пузырек с таблетками. Но что это за таблетки? Мы все боимся допинг-проб как огня, если заболеваем, то лечимся аспирином, не доверяя свой организм антибиотикам, в наших медицинских картах скурпулезно и дотошно прописываются все препараты, которые нам дают… Тогда я лишь мимоходом обратил внимание на то, что наш врач выдал Вальке целый ворох этих таблеток, а не одну-две, как это обычно делается. Хотел еще пошутить при случае на эту тему, и расспросить, если получится, Нинель. Но потом это мое идиотское падение, выбившее меня на несколько месяцев из седла, тяжелое восстановление, неожиданно возникшая в моей жизни Катя, и точно также неожиданно из нее исчезнувшая… Я забыл о том случае. И только сегодня, в стрессе, сложив в уме мозаику и вспомнив годичной давности эпизод, я понял, что все это было и к чему привело. Ощущение величайшей подлости и чудовищной несправедливости, творящихся на моих глазах, придало мне сил и во многом определило мою дальнейшую судьбу.

Исполняю неслыханное. Пробираюсь на трибуны, подхожу к Нинель и под ее ледяным взглядом прошу уделить мне пять минут времени наедине. Она не двигается с места. Но после секундной паузы слегка кивает Муракову, и они с Артуром уходят, оставив нас вдвоем.

Я не утруждаюсь сдерживанием эмоций.

- Это бесчеловечно, мама, - шиплю я, - она же еще ребенок!..

- Не твоего ума дело, - спокойно отвечает она, - тебя это не касается.

- Касается, - продолжаю кипятиться я, - Валя моя подруга…

- Как, и она тоже? – с ядовитым ехидством перебивает Нинель. – Когда успел?

Я задыхаюсь от негодования, чем она тут же хладнокровно пользуется.

- Прекрати истерику, Ланской, - зло, с улыбкой кобры, произносит она, - Ты не знаешь и малой доли того, что нам пришлось пройти… И что пришлось сделать. И отчитываться я перед тобой не собираюсь… А ну сядь, не маячь как столб…

Она дергает меня за рукав, и я тяжело шлепаюсь на сидение рядом с ней.

- Если Валя сделает все так, как от нее требуется, - шепчет Нинель, - то она не только не пострадает, а еще и народной героиней станет. Ну не получит она медальку, подумаешь… Захочет - приедет через четыре года и все у нее будет… А не захочет, так завиднее невесты в Москве не сыщешь. Очередь из женихов выстроится…

- Это здесь при чем? - невольно сам перехожу на шепот я.

- Тебе же сказано, не твое дело – не лезь, - осаживает меня она. – Валя твоя - несовершеннолетняя, а значит, находится под защитой федерации, формально пострадать не может. Так что будут искать виноватого со стороны. Суды-пересуды – дело затянется на годы, глядишь, и зачахнет где-то по дороге. А она будет кататься, ты не переживай. Уж я-то ее не отпущу…

У меня в голове полнейший сумбур. И неуверенность от осознания того, что я многого не знаю. С отвращением к себе самому чувствую, как злость постепенно меня отпускает.