Она дает понять, что разговор со мной на сегодня окончен, и я уныло качусь к калитке. Пойду отмокать в душе…

Черт…

Хочешь не хочешь, а приходится признать, что она права. Я не уверен. Я нервничаю. Я не могу настроится на выполнение программы. Я – нестабилен. Прекрасно… Отличный настрой за три недели до самого ответственного старта в моей жизни.

Постояв под освежающими струями и покрутив регулятор от крайнего положения с изображением синей звездочки до противоположного, с изображением красного облачка, выключаю воду и обматываюсь полотенцем. Вот, всего-то на всего, разогнал застоявшуюся в мышцах молочную кислоту, и приятное ощущение разогретого и эластичного тела тут же способствует улучшению настроения. Натягиваю шорты с майкой, сушу голову феном и, чистый и вдохновленный, иду не в комнату, страдать на плече у Женьки, а в тренажерный зал. Чтобы не пропадала даром такая замечательная помытость.

Еще в коридоре, через стеклянную стену, вижу, что побегать, попрыгать и потягать тяжести этим вечером сподвигся не один я.

Захожу. Наблюдаю картину.

На беговой дорожке, отчаянно пыхтя, напрягается Авер. Семен Мирославович. Наша легенда, знаменитость и вообще наше, если не все, то очень многое. В прошлом, естественно. Рядом, перед зеркалом, обмотанный полотенцем вокруг бедер, с телефоном в руке стоит Леша Жигудин. Он при деле - любовно снимает на видео свой безупречный пресс и дразнит Авербаума.

- Давай, давай, Сема, активнее руками, ноги выше…

Авер качает головой и одаривает Жигудина многообещающим взглядом.

- Распустился ты, старичок, - продолжает Леша, - брюшко отрастил, отъелся. Хотя, для твоего возраста может еще и ничего…

- Сволочь ты, - бросает ему Семен, учащенно дыша на бегу.

Жигудин удовлетворенно потягивается.

- Пойду ка я посплю часок, пока ты тут…

Он выключает телефон, поворачивается и замечает меня.

- О, Валет - сожрал котлет, - хмыкает он. - Тоже пришел жирком потрясти?

Авербаум сбивается с ритма, бросает взгляд в нашу сторону, спотыкается и, чуть не упав, выключает свою дорожку.

- Ему скорее не жирком, а костями трясти, - сообщает он, вытирая лоб полотенцем. – Ты, Хомяк, на себя посмотри, и на него.

Демонстративно снимаю через голову футболку и вальяжно подхожу вплотную к Жигудину… Ну, а что вы хотите… Действующий спортсмен с режимом тренировок по двенадцать часов в сутки и человек, ведущий обычный образ жизни, с естественной для такого образа долей излишеств и удовольствий. Конечно, разница заметна. Хотя, я это не раз повторял, в его возрасте выглядеть как Леша – достижение получше многих атлетов.

Он выпячивает нижнюю губу и окидывает меня хмурым взглядом, после чего звонко шлепает меня ладонью по груди.

- Ладно, выпятил тут… - произносит он миролюбиво. – Девкам лучше показывай свое великолепие, а не перед нами, стариками, выделывайся…

- За себя говори, - тут же встревает Авер. – И вообще, Жигудин, что-то ты разговаривать много стал…

- Вот ты сейчас неправ, Семен, - обижается Леша. – Вот если бы не юный и неиспорченный отрок, сказал бы я тебе…

- Идем уже…

Авербаум вяло машет ему рукой и, кивнув мне, направляется к двери.

Я смотрю на Жигудина. С нашего не самого приятного разговора в Стокгольме мы больше толком не общались. Так, привет-пока-как дела. И не то чтобы это была обида или злость. Нет. Я, во всяком случае, не испытывал к нему неприязни. Но дружеского контакта, как раньше, пока у нас не получалось. К сожалению…

- Ну, давай, успехов тебе, чемпион… - Леша делает неловкое движение правой рукой, словно что-то мешает ему ее поднять, но я с готовностью протягиваю ему свою ладонь.

- Спасибо, - тихо произношу я.

По его сильному рукопожатию и мимолетной улыбке понимаю, что мой шаг к примирению принят…

Труся на беговой дорожке, разглядываю себя в зеркале. Прав Авербаум. Что-то сильно я последнее время сбросил. Нужно заканчивать с обертываниями. И есть начинать хоть что-то. А то не то что на пять – на три квада меня перестанет хватать.

А еще, кряхтя и обливаясь потом на тренажере, я неожиданно понял, с кем я смело могу поговорить о своих неудачах. И кто мне действительно может дать дельный совет…

========== Часть 20 ==========

- Приставать будешь? – по-деловому интересуется девчонка.

- А ты хочешь?

Она откидывается на спинку стула, слегка выгибается, ровно на столько, чтобы ее круглые грудки и твердые, напряженные соски соблазнительно проступили сквозь футболку. Поведя бровью, она бросает на меня один из своих беззастенчивых взглядов, от которых у меня каждый раз дух захватывает.

- Я подумаю…

Она игриво проводит кончиком язычка по верхней губе. Не сводя с меня своих изумрудных, ведьмовских глаз, медленно наматывает на пальчик длинную рыжую прядь.

- Ох, Танька…

Чувствую, как что-то ёкает предательски у меня где-то в области груди, а к щекам приливает кровь. Почти год прошел, господи, с той нашей с ней встречи в Париже, можно было бы уже успокоиться, а поди ж ты…

Рыжая жизнерадостно смеется, наслаждается моментом. Понимает, что ничего у меня не потухло, не завяло и не забылось.

- Ох, Сержик, - в тон мне произносит она.

Сидим в нашей импровизированной кафешке, за столиком, тянем минералку. Вокруг бродит разнообразный народ – лыжники, хоккеисты, саночники – бог знает кто еще из нашей олимпийской сборной. Фигуристов нет – все либо на льду, впахивают, либо отлеживаются после тренировок.

С трудом настраиваю себя на рабочий лад и выкладываю Таньке то, из-за чего ей пришлось ради меня пожертвовать отдыхом. Она выслушивает с задумчивым видом, сразу же меняя игривость на сосредоточенность.

- И давно это у тебя?

- С приезда сюда, - говорю. – В Москве все было нормально.

- Смену часовых поясов, проблемы со здоровьем, какие-то внешние факторы?..

- Исключаем сразу, - качаю головой я. – С этим я бы пошел не к тебе, а к врачу или психологу.

- Хм… Ладно, - она медленно кивает. – Что ты хочешь тогда от меня?

- Что ты чувствуешь, когда катаешь свою «Круэллу»?

- Э-э-э… Тебе как, посекундно, или в целом?..

Я на мгновение задумываюсь. Пытаюсь задать вопрос по-другому.

- О чем ты думаешь, когда выходишь на лед?

Танька кисло усмехается.

- О том, что первым прыжком у меня триксель, - скривив губы говорит она. – И если я его сейчас сорву, то дальше можно уже не катать…

- И?..

- Что «и…»? Становлюсь и делаю…

- Ага… Ну допустим… - я пытаюсь поймать за хвост ускользающую мысль. – Допустим ты свалилась. Что дальше?

- Да ничего особенного, - пожимает плечами Танька. – Встаю, утираю сопли и еду дальше…

- Хорошо, - киваю я. – А если приземлила чисто?..

- Ну… Тогда тоже еду дальше, естественно, - она разводит ладони в стороны и изображает трепещущие крылышки. - Только вся такая радостная…

- Вот! – я щелкаю пальцами. – А теперь сравни свои ощущения, в первом и втором случае. Только теперь вот, как ты сказала, посекундно.

- Хм… Ну, хорошо.

Она выпрямляется на стуле и закрывает глаза.

- Когда я приземляю чисто, то это просто счастье, - произносит она. - Удовлетворенность. Прилив сил. Сначала, правда, такое «у-ух, получилось!», и хочется расслабиться и прям попрыгать от восторга. Но я же знаю, что впереди еще вся программа. Поэтому концентрируюсь и еду дальше…

- Хорошо, - киваю, - а если…

- А если я понимаю, что падаю… - Таня хмурит лоб. - Это… Испуг. Да, испуг. Страх, что сейчас будет больно. Потом злость. На себя. На весь мир… Потом отчаяние. И… усталость. Такая противная безнадежная усталость. Типа уже все пропало, а дотянуть до конца надо. Но это длится буквально мгновение. Я поднимаюсь и… - она открывает глаза, снова откидывается на спинку стула и смотрит на меня. - И все. Дальше я просто забываю о падении и катаю программу.

Что-то… Что-то есть… Но я никак не могу понять, что именно. Не могу уцепиться. То, о чем она говорит, где-то, почти полностью совпадает с тем, что ощущаю я, когда выхожу отрабатывать программу с пятью квадами. Но в все равно, это что-то другое… Но что?..