Стоишь и смотришь, как мир твой рушится.

Фэш сломанный. Он знает или просто догадывается, что Маркус Ляхтич тоже сломанный — умело скрывающий это, прячущийся за масками, но внутри такой разбитый и острый, потому что за слоем кожи — осколки. Захарра говорила ему когда-то, люди, как зеркала, — если однажды сломаются, то уже не починишь. Грубо, криво сформулировано, но это так.

И Фэш понимает. Понимает, что безнадежен, что обречен, может быть, и других людей своими осколками покалечит. Они легко проникают в сердце.

А Ник — Ник целый. Он солнечный мальчишка, у которого еще все потери и боль впереди, но даже в самом отвратительном дерьме тот будет светиться, сверкать яркими лучами и помогать остальным. Спасать и утешать, ведь вместе переносить боль легче.

Но Фэш, как никто другой, знает — любое спасение временно.

Уже половина девятого, и за окном — непроглядная мгла. Она давит и убивает, стремится запутать и сломать, она пугает, сжимает своими костлявыми ладонями, продирая острыми когтями ладони до мяса. Но Фэш смотрит в темные глаза Маркуса, что выше почти на голову, что умный и начитанный, хитрый и верткий, он образец — бери с него пример, таким должен быть наследник… За окном — противная липкая мгла, сырость и знаменитый Лондонский промозглый холод. Фэш ненавидит такую погоду.

А вот Захарра обожает такую погоду больше всего. Она, наверное, скучает там, в Лос-Анджелесе, под самым крылышком у Астрагора, по этим недодождям-недотуманам, которые мелкими каплями оседают на всем вокруг. Словно кокон. Скучает по вечно серому небу и солнцу, пробивающемуся сквозь дымку, словно в постапокалиптическом блокбастере.

Он бы собрал ее, если бы мог. Всю эту картину за окном, всю по составляющим, и отослал бы ей.

Захарре одиннадцать, она маленькая и еще верит в сказки. Любит смотреть на дождь, хлещущий за окном непрерывным потоком, глотая горячий малиновый чай с имбирным печеньем. И слушая его, Фэша, песни.

Он такую погоду ненавидит. Но серые улицы Лондона лучше этих темных глаз, что смотрят с презрением.

— Думаю, Астрагор очень обрадуется тому, что наследник сбегает посреди ночи из общежития. Не заблудись по дороге, Драгоций.

— Иди к черту.

И уходит быстро, не оборачиваясь, строго чеканя шаг и чувствуя, как затылок дырявит обжигающий своим ледяным холодом взгляд. Убраться, убраться отсюда подальше и хоть на время почувствовать реальность. Нормальную, спокойную жизнь.

Но Фэш знает, реальность — вот она — едкая усмешка Маркуса Ляхтича, могильный холод каменных стен общежития, сумасшедшая гроза за окном, пока еще сухие черные кроссовки и разрядившийся смартфон в кармане пальто.

И эта реальность убивает, затягивает на дно.

Фэш стремится от нее уйти.

*

Фэш отвлекается от вязких, как душные летние сумерки, мыслей, когда слышит настойчивый глухой стук снаружи комнаты — тройной, четкий, как с азбуки Морзе. Это Астрагор — легко узнает он и падает обратно на подушки, отворачиваясь к, как ему кажется, окну. На самом деле, то находится чуть левее, но откуда же, черт возьми, ему это знать.

— Драгоций, вы встали? — доносится строгий женский голос из-за двери, и Фэш морщится. Он, как и холодный, жесткий и скрипучий Астрагора, вызывает неизменно одну лишь противную головную боль. Стук повторяется уже громче, четче. Наконец, Майя, его лечащий врач, не выдерживает: — Драгоций, вы слышите меня?

— Да встал я, — бурчит Фэш, ощущая ладонью плоский и широкий экран смартфона. — И слышу. Входите уже.

На самом деле, Астрагору плевать на его комфорт, на личные границы, это лишь дань этикету и жалкая формальность, которой ежедневно предается Майя. Она такая добрая и солнечная, хотя при его посетителях — ослепительно острая и строгая. Хочется скривиться от неимоверной приторности.

Дверь распахивается настежь — обнаженные ноги в спальных шортах лижет широким языком прохладный свежий воздух из коридоров больницы.

Майя входит, чеканя устойчивый шаг устойчивым каблуком, — в два размашистых не женских шага до кровати. Она пахнет карамельными батончиками, что сегодня с утра завезли в буфет, пряными духами и свежей выпечкой — опять эти ее глупые эксперименты?..

За ней чувствуется поступь Астрагора, что не входит, остается на пороге палаты. Он несет с собой шлейф из дорогих сигарет, спрятанных в дорогом портсигаре, как всегда — три выкурены еще до завтрака, усталости и глухого ноющего раздражения.

А после — после в палату внезапно врывается аромат хвои и снега, а еще — горячего чая с медом и чуть подгоревшей яичницы. Шаги легкие и торопливые, — Фэш полагает, это какая-нибудь новая медсестра, которую ради проверки приставили именно к нему. Ведь в его компании пока никто больше месяца не выдерживал.

Она наверняка еще очень молодая и наверняка очень скоро разочаруется в этой жизни и в выборе своей профессии.

Фэш, не задумываясь особо, этому поспособствует.

— Драгоций, как вы спали?

Ежеутренний стандартный вопрос даже почти не вызывает это противное раздражение.

— Лучше не бывает, — едко произносит он. Если бы не присутствие Астрагора, он бы наверняка позволил себе лишнее, что-то вроде «Так по-блядски замечательно, как и все то время, что я не вижу ваше красивое лицо. Ах да, точно, я ведь вообще не вижу!». Майя в такие моменты обещает его выпороть, а он едко отвечает тем, что это насилие и ее посадят.

Само слово «насилие» по-прежнему вызывает отвратительную тошноту, и Фэшу хочется выблевать каждый чертов звук, что перекатывается на языке.

Майя сочувственно глядит на него и понимающе оставляет одного. Не в этот раз, правда.

Она, наверное, просто привычно морщится, и тем ярче выглядит его улыбка. Сияет жемчужным светом. Фэш усмехается, встряхивая длинными иссиня-черными волосами и по-ангельски невинно складывая ладони у груди.

Астрагора, кажется, спектакль не впечатляет, а вот новую его соседку на ближайшие — он надеется, всего лишь — несколько дней даже очень. Он слышит, как она неловко переступает с ноги на ногу, мнется и смущается. Слышит ее неровное сердцебиение — нервничает, первый день ведь. Слышит, как она осторожно подпирает собой стенку, не зная, куда деть трясущиеся руки.

Он вновь усмехается.

Это будет весело.

*

Фэш несется к заветному стадиону в кромешной темноте, оплавленной светом редких-редких фонарей, скользит по грязному мокрому тротуару в своих черных мокрых кроссовках, считает зачем-то шаги про себя — тысяча второй, тысяча сорок второй…

Толчок — это и чужие потные ладони к кирпичной стене прибивают, и воздух из легких выталкивается резко, и противная тошнота к горлу подкатывает.

Фэш вскрикивает, непонимающе отбивается из всех своих последних сил, размахивает руками, но — но его, как бабочку булавками, отвратительными грязными руками прикалывают к стене, срывают новехонький рюкзак с плеч, и тот летит куда-то на мокрый асфальт. Дождь прибивает вьющуюся челку к глазам, и темнота въедается под веки.

— Только пикнешь — снесу тебе голову, — обжигающе шепчет незнакомец на ухо, почти чувственно прихватывает зубами мочку, скалится и проталкивает ладонь в штаны, ощупывая пах. — Сука, какого хрена? Так ты не девка?!

Фэша с силой бьют под дых, затем — под колени, и он валится под ноги этому насильнику, на скользкий тротуар, хватая ртом стылый воздух и захлебываясь дождевой водой.

Незнакомец вздергивает его за подбородок, больно тянет за волосы вверх, всматривается Фэшу в слезящиеся глаза и внезапно ухмыляется. Целует — до омерзения грязно, отвратительно.

— Впрочем, какая уже разница… будем считать, что удача не на твоей стороне, парень.

Время тоже. Улица, как назло, бесшумная, кричи — не кричи, и дождь заглушит любой шум.

Все это — фарс, нелепая, отвратительно-злая комедия, — обессиленно думает Фэш, когда получает хлесткую, унизительную, жесткую пощечину наотмашь и плечами валится на мокрый грязный асфальт. Насильник больше не церемонится: звенит тяжелой пряжкой ремня, оцарапав ему острой металлической кромкой живот, стаскивает с Фэша джинсы вместе с бельем, широко разводит ему ягодицы.