Лисса слишком часто смотрит на него в поисках признаков раздражения, когда наигрывает на гитаре очередной мотив.

— Неужели я настолько неотразим, что ты постоянно любуешься мной? — вновь слышится усмешка откуда-то справа, и Лисса с рычанием кидает наугад подушку.

— Уйди прочь из моей головы, демон, — шипит она и злобно смотрит, чувствуя, как руки начинают чесаться и непременно хочется наслать на демона какое-нибудь особо опасное проклятие, но он уже отворачивается от нее на другой бок, подкладывая руку под подушку и демонстративно укрываясь одеялом.

Лисса хмурится, кутается в одеяло, и, чувствуя холод плитки босыми ногами, идет поднимать свою подушку с пола и выключать все еще горящий свет.

*

Лисса просыпается от какого-то грохота; за окном вовсю бушует ветер, кидая огромные хлопья снега в окна и заунывно свистя в прорехах старинной каменной кладки. И ангелу почему-то хочется завыть вместе с ним, когда она видит сверкающие в свете луны слезы на белесых ресницах ледяного демона и то, как он дрожит то ли от холода, то ли от испуга — не понять. Ему, кажется, какой-то кошмар снится, а Лисса не в силах помочь: она лишь безмолвно наблюдает, как его тонкие изящные пальцы скрючиваются и сжимают, мнут уродливо-белые больничные простыни.

У нее тоже в этот момент что-то сжимается внутри, как эти простыни в его руках, и она несмело будит его, слабо улыбаясь. Он лежит, сжавшись как-то, а Лисса просто гладит его по волосам, пока он не успокаивается, просыпаясь.

Ведь обычно он сильный, слишком сильный, стальной практически, а она слабая и мягкая, как пластилин, но верная и слишком добрая. Слишком открытая, честная и счастливая в последнее время.

— Давай полетаем, — неожиданно произносит он, причем слишком оглушительно для той всепоглощающей тишины, до этого установившейся в палате.

— Как?

— Иногда я всерьез подумываю о том, что умная ты только на занятиях, а потом у тебя мозги напрочь отключаются. Крылья тебе на что?

Лисса опускает голову и отворачивается, выпутывая пальцы из его тонких, коротких и таких шелковистых волос. Она не хочет смотреть на него, зная, что голос подведет, голос задрожит, голос выдаст ее эмоции.

— Я… Мы… У нас запрещено летать на крыльях. Мы можем только драться с их помощью. Ангелы вот уже много лет отказываются от такого непрактичного и опасного способа перемещения, — шепчет она, смотря в бледно-серую в свете луны стенку.

Нортон, на удивление, не смеется над ней, над ангельской глупостью или еще чем-то в этом роде — он просто пожимает плечами, Лисса буквально чувствует это, и невыразительно произносит, без капли эмоций в голосе:

— Значит, мы все равно полетаем. На моих крыльях.

Лисса не успевает даже понять, как оказывается укутана в его теплую зимнюю мантию и бежевый шарф, наколдованный демоном, как такая же бежевая шапка прячет под собой копну ее рыжих волос, а Нортон обнимает ее за талию, прижимая к своей груди, и призывает крылья.

Окно распахивается с мановением его руки, еще секунда, момент — и Лиссу продувает морозный зимний ветер, снежные хлопья слепят глаза, а сама она слишком сильно вцепляется в руки ледяного демона, с испугом. Но, тем не менее, ей до ужаса неловко прижиматься спиной к чужой груди, находиться в кольце рук, ощущать, как жаром обжигают кожу пальцы Нортона даже сквозь плотную ткань мантии.

И почему-то в этот момент Лисса уверена — его руки на самом деле теплые, даже горячие, пусть даже и взгляд холодный.

Она захлебывается ветром, срывает голос до хрипа, а волосы нещадно хлещут по щекам, когда шапка все-таки слетает. А еще ангел совершенно точно упускает тот момент, когда небо светлеет голубым, и на нем полыхает алым рассвет. Как кровь на прозрачной воде.

Когда они наконец-то спускаются, Лисса ощущает слабость во всем теле, колени кажутся ватными, и ноги не держат, но в глубине души еще и зреет слабая искорка эйфории. В конце концов, Нортон подхватывает ее за талию, ведь она норовит упасть лицом в серебристо-пепельный снег.

Она почему-то смеется, сама даже не знает почему; ее смех хрустален, и все замирает в этот момент.

Белая крошка хлопьев засыпает сахарной пудрой ее волосы и шарф. Лисса смотрит в глаза стоящего напротив ледяного демона, и даже не осознает толком, в какой момент их губы встречаются в медленном, сметающем все барьеры, открывающем истинность эмоций поцелуе. Когда Нортон подхватывает ее, а она обвивает ногами его талию.

Это просто происходит в какой-то момент, и Лисса почему-то не против.

*

Лисса знает, что в последнее время раздражает его больше обычного — ледяной демон избегает ее, не хочет разговаривать и постоянно где-то пропадает, а у нее не хватает смелости спросить у его друзей, где. (А такие вообще есть?)

Она раздражает его, начиная от кончиков бледных пальцев на ногах и завершая огненно-рыжими волосами, обрамляющими бледное, чуть веснушчатое лицо.

А потому все чаще и чаще забивается в его угол, кладет на колени тетрадь акварельных листов и начинает неровными, рваными штрихами заполнять лист. Черточки почему-то складываются в профиль одного конкретного демона, и Лисса рвет на клочки плотный лист, а потом…

А потом втягивается.

Черно-белые пейзажи грифелем заполняют шкафы ее покоев, на пальцах все чаще и чаще можно заметить гуашь, а в волосах акрил. У нее перед глазами идеи для новых картин постоянно и яркие пятна красок на одежде.

Однажды к ней подсаживается молчаливый мрачный демон со светлыми волосами, который просто сидит и задумчиво водит графитом по девственно-белому листу. Лисса ему приветливо улыбается — видит, какие взгляды Николас бросает на очередного в ее жизни блондина. И ангел практически уверена, что демон сделает Ника счастливым, ведь тот однажды случайно проговаривается о том, что Астарт красивый, теплый и руки у него потрясающие.

И пряные поцелуи с ароматом имбиря, конечно же.

Лисса радуется за них также — практически искренне, потому что хоть кто-то вообще счастлив в этой Преисподней, оказывается, а у нее, например, недостаток льда в легких.

Лисса сидит прямо за столом в общей гостиной и методом лессировки, техникой многослойной акварели, наносит цвет, жизнь на черно-белую зарисовку. Слой за слоем она наносит аккуратными мазками краску, разбавляя ее водой, тщательно подбирая каждый оттенок, чтобы в точности передать хрустальную глубину стали его взгляда, живого, ясного, полного оттенков и игры света и тени. Тяжелые, немного грубоватые черты лица, наводящие на мысль о тяжелом утесе, нависшем над бушующим морем. И тем не менее, плавные и точные, без резких углов и «сколов». Ровный нос с небольшой горбинкой, сурово сжатые губы, но притом чувственность их линий, их нежность, даже на вид.

Она вновь макает кисть в воду, смывая слой нежной голубизны неба, заменяя его любимым цветом всего набора акварели — темным шелком морей, прямотой озер — прекрасной темной бирюзой, создающей отблески в прожилках серых радужек.

Лисса увлечена; она не слышит шагов за спиной, скрипа соседнего кресла, не замечает практически невесомого касания ее макушки чужими бледными, длинными, но теплыми пальцами. Не видит, как внимательно Нортон рассматривает ее творение, еще неточное, искаженное, неправильное — незавершенное.

— Почти прекрасно, — слышит она шепот над ухом и вздрагивает, резко поворачивается; взмахом мокрой кисти капли акварели оседают на щеке ледяного демона, яркими пятнами на бледной коже. И рука, стирающая эти капли, соскальзывающие на чувственные губы, такая же — бледная, будто снег, на которой хитросплетения вен видно, с длинными, изящными, тонкими пальцами и чуть выпирающими костяшками.

— Почти? — тем не менее хмурится Лисса, оглядываясь на свой рисунок и не понимая, что не так.

— На нем не хватает тебя, — просто говорит демон.

И уходит. А Лисса не смеет его останавливать.

*

Свой день рождения она встречает в Преисподней в компании Нортона, Марты, небольшого торта в ее честь и звенящих друг о друга бутылок алкоголя. Среди разнообразия напитков она лишь успевает выхватить взглядом шампанское и весь вечер пьет только его, потягивая мелкими глотками искристую жидкость, ловя языком пузырьки воздуха.