Теодор вынырнул из своих воспоминаний и посмотрел на старого эльфа.

— Скажи, что стало с эльфом, он его… — и Теодор не смог договорить, словно эти слова застряли в горле.

Эльф смотрел на него и боялся пошатнуться, он прижал уши сильнее, чем прежде, и немного щурил глаза.

— Он был наказан, за то, что ослушался хозяина. Своего настоящего хозяина, не вас, сэр.

— Он произнес… — Теодор хотел спросить, но ему стало страшно от осознания того, что было понятно без слов.

— Да, сэр, — тихо сказал Каллум. — Он умер мгновенно.

Теодор зажмурился и сжал руки в кулаки. То, о чём он думал, оказалось правдой. Самые тёмные догадки, прятавшиеся где-то глубоко в его разуме, оказались правдой.

— Где вы его похоронили? — не своим голосом спросил он.

— Но, мы… — эльф испугался, и Теодор увидев это, прервал его.

— Я знаю, что вы его похоронили, я это знаю! Я хочу знать, где? Он любил меня… — и запнулся. — Я его тоже любил, и он был моим другом. Элфи был единственным, кто дарил мне любовь, настоящую, неподдельно искреннюю. Он многому меня научил.

— Я покажу, сэр, это красивое место, там много солнца и туда никто не ходит, — он немного помолчал, и тихо сказал: — Хозяин тоже вас любил, он дал вам право выбора, и не повел за собой. Он любил вас, как умел.

Теодор молча стоял и смотрел, не видя ничего перед со мной. Часть его детства оказалась такой же мрачной, как и вся его жизнь, но в словах Каллума была правда. Отец не вёл его по своей темной тропе, он запрещал ему и закрыл каждую дверь, тем самым даруя свободу от той тьмы, что здесь жила. Он оградил его, и Тео сделал свой выбор сам.

— Сэр, я не знаю, имею ли право говорить, но я хочу сказать, — он уже не выглядел испуганным, и как будто выпрямился. Каллум мялся с ноги на ногу, как будто хотел сделать шаг, но оставался стоять на месте. — Ваш отец хотел, чтобы вы никогда не узнал об этом. Нет, он не хотел укрыть историю матери, просто история, её история граничила с тем, на какой путь он встал и какой выбор он принял. Он не хотел, чтобы его сын что-либо узнал. Узнал о нём. Он не хотел, чтобы вы узнали, что разрушило его любовь, не хотел, чтобы у вас были какие-то воспоминания. А Элфи, это просто домовой эльф… — и он замолчал.

— Нет, Каллум, это не просто эльф. Всё это не просто, — он замолчал.

Какое-то время они молчали, и Каллум знал, что нужно оборвать нависшую тишину.

— Сэр, я могу приступить выполнять, то что вы мне поручили?

Теодор кивнул.

— Каллум, скажи всем, чтобы не прятались от меня. Каждый из вас достоин жизни, и если кто-то хочет свободы, я дам. Ты хочешь?

— Нет, сэр, я не хочу. Мой дом тут. Но я скажу, — он помолчал, как будто набирая воздуха. — Спасибо, сэр.

— Спасибо, Каллум.

Хлопок, и он растворился в пространстве.

Теодор вздохнул и обернулся в сторону портрета отца. Он смотрел в его глаза, и кроме тьмы там ничего не было, но больше Теодора это не беспокоило. Темнота или свет — выбирает каждый лично, и он выбрал, и больше он не будет сомневаться в себе.

— У тебя было всё, но тебе казалось этого недостаточно. Жаль, ты это понял слишком поздно. Я знаю, ты это понял, — Теодор вздохнул и закрыл глаза. — Спасибо за свободу, отец.

Когда Теодор открыл глаза и посмотрел на портрет, там уже никого не было. Полотно было пустое.

Теодор вздохнул и вышел из каминного зала.

========== Часть 13 “Переписка” ==========

Теодор стоял у отцовского кабинета и несколько минут колебался: входить или не входить. Спустя пару минут он всё-таки медленно положил свою руку на серебряную ручку с драгоценными, зелёными камнями, зажмурился, но все-таки сделал поворот кистью, и дверь покорно открылась.

Когда-то в тринадцать лет он попытался проникнуть в кабинет, просто ради интереса. Кабинет отца был полон интересных вещей, книг, писаний, а также юному Теодору очень нравилась обстановка: кожа, красное дерево и приглушённый свет. Тогда стоило ему только дотронуться до ручки, как она мгновенно превращалась в голову змеи и шипела, а глаза загорались зелёным огненным цветом. На руке оставался след от ожога, а отец болезненно наказал. С тех пор он не допускал ни одной попытки проникнуть в кабинет отца, и понял раз и навсегда, что любая закрытая дверь в поместье — должна оставаться закрытой. Он пользовался только общими помещениями и собственной комнатой. А если ему было что-то нужно, то он спрашивал у отца или у домовых эльфов. Скорее, он пользовался вторым способом, нежели первым.

Сейчас он знал, что все до единой двери в Мэноре подвластны лишь ему, но память о том дне была жива по сей день.

Когда отец исчез, Теодора долго опрашивали, брали воспоминания и не говорили о том, что Нотт старший погиб. Все по сей день думают что он жив, просто исчез из страны с кучкой единомышленников, но Теодор знал — отца больше нет. Знал, потому что все тайные двери отворились, заклинания пали, и Мэнор стал ему подчиняется. Это означало лишь одно — Нотт старший мёртв!

Теодор вошёл в кабинет, и запах отца ударил в нос. Он осмотрелся, всё было так же, как тогда, в детстве, или почти всё. Только много портретов стояло повсюду, накрытых холщовой тканью, это было отличительной чертой от кабинета в воспоминаниях Теодора. Когда отец исчез, он приказал домовикам снять все портреты и убрать долой с глаз, все, кроме одного. Теперь понятно, куда они их спрятали. Он не хотел вспоминать свою родословную, идеологию и ценности семьи Нотт. Он хотел покоя и любви, простые ингредиенты для счастья.

Посмотрев на стол, Теодор увидел, что там лежала книга писание священных двадцати восьми, он провёл по ней ладонью, смахнув слой пыли и вздохнул. Всё это было бессмысленно.

Резкий стук в стекло, настойчивая дробь, Теодор вздрогнул и вздохнул, всё-таки этот кабинет действует на него по-особенному.

Какая удивительно красивая сова, переливающее оперение, миниатюрность и утончённость воспитания. Впустив птицу, Теодору бросилась в глаза печать на том письме, которое сова цепко держала в лапах — Паркинсоны. Грусть, что накопилась в нём, а так же груз семейных воспоминаний и собственных переживаний резко рухнули вниз, и улыбка озарила лицо Теодора. Позабыв про птицу, он быстро распечатал конверт.

Привет Нотт Теодор Тео.

Я очень нервничаю сейчас, и это не первый лист пергамента, чтобы ты знал!

Мне тяжело даются эти шаги на встречу, но я их делаю, потому что хочу!

Я хочу, чтобы ты больше не играл со мной в эти игры, не испытывал моего терпения и не проверял меня на прочность. Тогда, в кафе, я ждала от тебя чего-то другого. Наверное, мне показалось, но прошедшие недели ты был слишком близок ко мне, вроде бы ничего и не было, но мне казалось, ты смотришь на меня по-другому.

Объяснись и скажи, что мне показалось? Я тогда больше тебя не побеспокою и будем жить, как жили, каждый по-своему.

Пэнси П.

Теодор улыбнулся, и почувствовав запах Паркинсон от пергамента, ухмыльнулся.

Он сел в кресло отца и на минуту потерял равновесие, словно пол ушёл из-под ног, но аромат Паркинсон его отрезвил. Взяв пергамент, Теодор зашелестел пером.

Пэнси, если сказать, что твоё письмо было вовремя, ты мне поверишь?

Не то, чтобы я ждал от тебя что-то подобное, но это было очень вовремя. Ты вытащила меня из ненужных раздумий.

Что это за парфюм, который даже с листа пергамента ярко ощущаешь? У тебя явно навязчивые духи. Тебе так не кажется?

Твоя сова застала меня в Мэноре, что крайне удивительно, потому что я хотел отсюда съехать раз и навсегда, но это мой дом и сейчас я это понял.

Я не хотел связывать себя с тем, что напоминает мне об отце и о том, к чему он шёл, а ты как чистокровная волшебница — это самое главное напоминание. Знаешь, я даже хотел жениться на маглорождённой, чтобы мои предки заплатили по своим счетам. Потом думал о маглах, и казалось, нашёл выход для себя, гармонию и ту самую. Тешил себя иллюзией. Сейчас понимаю, это слишком, та самая грань, которую не стоит переходить, не потому что это плохо, а потому, что я другой. Я волшебник, и мне это нравится!