В волнении он прошел последние несколько шагов к вершине холма, сел на затененную каменную скамью. Все его существо бурлило кипучей жизнью, словно к нему вернулась юность, и в искренней благодарности он обратился мыслями к далекому другу, без которого никогда бы не отыскал этот путь, так бы и остался навеки в затхлом больном плену и в конце концов зачах.

Однако ж его натуре было несвойственно подолгу задумываться или подолгу пребывать в крайних настроениях. Вместе с чувством выздоровления и вновь обретенной воли он весь наполнился новым сознанием дерзновенной силы и властолюбивой личной мощи.

Он встал, открыл глаза и по-хозяйски устремил бодрый взгляд на свою новую картину. Сквозь лесную тень долго смотрел вниз, в далекую и светлую речную долину. Он напишет этот пейзаж, не станет ждать до осени. Задача мудреная, архисложная, ведь тут необходимо разрешить восхитительную загадку: с любовью написать этот дивный сквозной вид, с такой же любовью и сноровкой, как писали тонкие старые мастера, скажем Альтдорфер или Дюрер[74]. Здесь мало владеть светом и его мистическим ритмом, любая мельчайшая форма должна здесь выступить полноправно, быть точно продуманной и взвешенной, подобно травинкам в чудесных полевых букетах его матери. И прохладно-светлая даль долины, благодаря теплому потоку света на переднем плане и лесным теням отступающая вдвое дальше, должна, точно драгоценный камень, блистать из глубины картины, прохладная и сладостная, чуждая и манящая.

Верагут посмотрел на часы – пора домой. Ему не хотелось нынче заставлять жену ждать. Но прежде он все-таки достал блокнотик для эскизов и, стоя в лучах полуденного солнца на гребне холма, энергичными штрихами набросал скелет картины: масштабы перспективы, общий контур и многообещающий овал с прелестным видом вдаль.

Поэтому он опять немного припозднился и, не обращая внимания на жару, поспешил вниз по крутой солнечной дороге. Думал он о том, что́ ему понадобится для работы, решил встать завтра чуть свет, чтобы увидеть пейзаж в первых утренних лучах, и на сердце было так хорошо и радостно, оттого что впереди вновь ожидала прекрасная, заманчивая цель.

– Что поделывает Пьер? – перво-наперво спросил он, когда торопливо вошел в столовую.

Госпожа Адель сообщила, что малыш спокойный, но усталый, болей он как будто бы не испытывает, лежит терпеливо и тихо. Лучше его не тревожить, он странно чувствителен и вздрагивает, едва откроется дверь, и вообще от любого внезапного шороха.

– Ну да, ну да, – согласно кивнул Верагут, – я зайду к нему попозже, пожалуй, ближе к вечеру. Извини, что я немного запоздал, прогулка затянулась, а с завтрашнего дня хочу поработать на пленэре.

Обед прошел в мирной тишине, сквозь опущенные жалюзи в прохладную комнату вливался зеленый свет, все окна были открыты, и в полуденном покое долетал со двора плеск маленького фонтана.

– Для Индии тебе понадобится особое снаряжение, – сказал Альбер, – ты и охотничьи принадлежности с собой возьмешь?

– Да нет, вряд ли, у Буркхардта все найдется. Он даст мне совет. Думаю, надо захватить с собой живописные принадлежности в запаянных железных ящиках.

– А тропический шлем будешь носить?

– Непременно. Но его можно купить по дороге.

Когда после трапезы Альбер ушел, госпожа Верагут попросила мужа ненадолго задержаться. Села в свое плетеное кресло у окна, он тоже принес кресло, сел рядом.

– Когда ты уезжаешь? – спросила она для начала.

– О, все целиком зависит от Отто, как он скажет. Думаю, примерно в конце сентября.

– Так скоро? Я еще не успела толком все обдумать. Сейчас у меня все мысли о Пьере. Но полагаю, из-за него ты не станешь требовать от меня слишком много.

– Я и не собираюсь, нынче я еще раз все обдумал. Ты во всем будешь совершенно свободна. Понятно ведь, невозможно путешествовать по свету и при этом требовать участия во всех здешних делах. Ты должна действовать по собственному усмотрению. Столь же свободно, сколь и я.

– Но что с этим домом? Мне бы не хотелось оставаться здесь в одиночестве, слишком на отшибе, слишком далеко, да и чересчур много воспоминаний, которые мне мешают.

– Я уже говорил, поезжай куда хочешь. Росхальде принадлежит тебе, ты знаешь, а перед отъездом я еще раз все проверю, на всякий случай.

Госпожа Адель побледнела. Всмотрелась в лицо мужа с почти враждебным вниманием.

– Ты так говоришь, будто не намерен сюда возвращаться, – обронила она стесненным голосом.

Он задумчиво прищурился, устремил взгляд в пол.

– Как знать. Я пока понятия не имею, как долго буду отсутствовать, а что Индия благоприятствует здоровью людей моего возраста, я не очень-то верю.

Она резко тряхнула головой:

– Я не об этом. Умереть может каждый. Я имею в виду, намерен ли ты вообще вернуться сюда.

Он молча прищурил глаза, потом слабо улыбнулся и встал.

– Думаю, лучше обсудить это в другой раз. Помнишь, последняя ссора случилась у нас несколько лет назад, когда мы говорили именно об этом. Мне бы не хотелось больше ссориться здесь, в Росхальде, по крайней мере с тобой. Полагаю, мнение твое с тех пор не изменилось. Или сегодня ты бы отдала мне малыша?

Госпожа Верагут молча покачала головой.

– Так я и думал, – спокойно сказал Верагут, – не будем сейчас об этом. Как я уже говорил, ты можешь распорядиться домом по своему усмотрению. Я не стремлюсь сохранить Росхальде, и если подвернется случай удачно его продать, то так и сделай!

– Значит, Росхальде конец, – обронила она с глубокой горечью, думая о первоначальном времени, о младенческих годах Альбера, обо всех своих тогдашних надеждах и ожиданиях. И вот, значит, каков конец.

Верагут, уже направляясь к двери, еще раз обернулся и мягко воскликнул:

– Не принимай это так близко к сердцу, дитя мое! Если хочешь, можешь все сохранить.

Он вышел во двор, спустил с цепи собаку и зашагал к мастерской, собака с восторженным лаем скакала вокруг него. Что ему Росхальде! Усадьба относилась к числу вещей, к которым он более не имел касательства. Сейчас он впервые чувствовал превосходство над женой. Он поставил точку. Принес в сердце жертву, отказался от Пьера. И с той минуты, когда совершил эту жертву, всем своим существом был устремлен только вперед. Росхальде для него кончилось, перестало существовать, как многие другие несбывшиеся надежды, как юность. Оплакивать его нет смысла! Он позвонил, прибежал Роберт.

– Я буду несколько дней писать на природе. Приготовьте небольшой этюдник, зонт, к завтрашнему утру все должно быть в порядке. Разбудите меня в половине шестого.

– Слушаюсь, господин Верагут.

– Это все. Погода не испортится? Как по-вашему?

– Думаю, постоит еще… Простите, господин Верагут, я хотел бы кой о чем спросить.

– Да?

– Прошу прощения, я слыхал, вы уезжаете в Индию.

Верагут с удивлением рассмеялся:

– Быстро же слух разошелся. Альбер, стало быть, разболтал. Ну да, я собираюсь в Индию, но туда я вас с собой взять не могу, Роберт, увы. Там не держат европейских слуг. Однако если вы позднее опять вернетесь ко мне, буду рад! Пока же я с удовольствием найду для вас хорошее место, а жалованье выплачу вплоть до нового года.

– Спасибо, господин Верагут, большое спасибо. Может быть, оставите мне ваш адрес? Я вам напишу. Дело в том… ох, все не так просто… у меня есть невеста, господин Верагут.

– Вот как, у вас есть невеста?

– Да, господин Верагут, и коли вы меня уволите, будет свадьба. Я ведь обещал ей не поступать на новое место, если уйду отсюда.

– Ну, тогда вы, поди, рады, что уйдете прямо сейчас. Но мне жаль, Роберт. Чем займетесь, когда женитесь?

– Она хочет открыть вместе со мной сигарную лавку.

– Сигарную лавку? Роберт, это не для вас.

– Вы уж простите, господин Верагут, надо попробовать. И с вашего позволения… может, я все-таки останусь у вас на службе? Покорнейше прошу, не серчайте на такой вопрос, господин Верагут.