В пять по телеграфу уведомили все окрестные полицейские участки, а вечером отослали спешное письмо Хайльнерову отцу. Настал поздний вечер, но никаких следов найти так и не удалось, и до глубокой ночи повсюду в дортуарах шептались и шушукались. Большинство однокашников склонялись к мысли, что он утопился. Кое-кто считал, что он попросту сбежал домой. Однако выяснилось, что денег у беглеца быть не могло.

Очень многие думали, Ханс должен что-то знать. Но они ошибались, наоборот, он больше всех испугался и больше всех горевал, а ночью в дортуаре, слыша, как товарищи сыплют вопросами и домыслами, пустословят и остроумничают, забрался поглубже под одеяло и долгие тяжкие часы лежал без сна, изнывая от страха за друга. Предчувствие, что тот не вернется, сжимало его изнемогающее сердце и наполняло его опасливой болью, пока он не уснул в горе и усталости.

В те же часы Хайльнер лежал в роще в нескольких милях от монастыря. Он озяб и не мог уснуть, но, охваченный могучим ощущением свободы, дышал полной грудью и расправлял члены, будто вырвался из тесной клетки. В бегах он был с полудня, купил в Книтлингене хлеба и теперь, нет-нет да и откусывая от буханки, глядел сквозь еще по-весеннему редкое сплетение ветвей в ночной мрак, на звезды и бегущие облака. Где он в конце концов окажется, его нисколько не интересовало; так или иначе, он сбежал из ненавистного монастыря и доказал эфору, что его воля сильнее приказов и запретов.

Хайльнера тщетно искали весь следующий день. Вторую ночь он провел неподалеку от какой-то деревни, в поле, среди вязанок соломы, утром снова ушел в лес и лишь под вечер, когда опять вздумал наведаться в ближнюю деревню, попал прямо в руки сельского егеря. Тот отнесся к нему с добродушной насмешкой и отвел в ратушу, где он остроумием и лестью завоевал сердце старосты, который забрал его на ночлег к себе домой, а перед сном щедро угостил яичницей с ветчиной. Наутро за ним приехал отец.

Когда беглеца доставили обратно в монастырь, там поднялось большое волнение. Однако Хайльнер шел с высоко поднятой головой и, казалось, ничуть не сожалел о своем смелом маленьком путешествии. От него потребовали извинений, но он ответил отказом и предстал перед судилищем педагогического совета, не выказывая ни робости, ни почтительности. Вообще-то его хотели оставить в семинарии, но тут чаша терпения переполнилась. Он был с позором отчислен и вечером вместе с отцом уехал навсегда. Своему другу Гибенрату он на прощание мог только пожать руку.

По этому случаю беспримерной строптивости и испорченности господин эфор произнес пространную, яркую и пламенную речь. Однако ж его отчет штутгартскому начальству звучал намного сдержаннее, скромнее и растеряннее. Семинаристам запретили переписываться с выбывшим чудовищем, Ханс Гибенрат, впрочем, на это лишь усмехнулся. Не одну неделю монастырь гудел разговорами о Хайльнере и его побеге. Дальность и ход времени изменили общий приговор, и позднее кое-кто стал смотреть на беглеца, которого все некогда пугливо избегали, как на улетевшего из заточения орла.

В дортуаре «Эллада» пустовали теперь две конторки, и последнего из ушедших забыли не так скоро, как первого. Лишь эфор предпочел бы, чтобы и второй тихо канул в небытие. Но Хайльнер ничем не нарушал монастырский покой. Друг его ждал-дожидался, однако ни одного письма так и не пришло. Хайльнер уехал и пропал, его образ и побег мало-помалу стали историей, а затем и легендой. Позднее, после еще нескольких дерзких проделок и заблуждений, жизненные горести усмирили горячего юнца, и из него все же получился если и не герой, то настоящий мужчина.

Ханс так и остался под подозрением, что ему было известно о побеге Хайльнера, и это окончательно лишило его благоволения учителей. Как-то раз, когда на уроке он не ответил на целый ряд вопросов, один из них сказал ему:

– Отчего вы не сбежали вместе с вашим распрекрасным другом Хайльнером?

Эфор на уроках его не спрашивал, только искоса смотрел с презрительным сочувствием, как фарисей на мытаря. Этот Гибенрат больше не в счет, он – изгой.

Подобно хомяку с накопленными запасами, Ханс еще несколько времени держался за счет ранее приобретенных познаний. Затем началось мучительное оскудение, вперемежку с короткими и бессильными новыми попытками вырваться вперед, безнадежность которых смешила и его самого. Он перестал без толку себя терзать, вслед за Пятикнижием забросил Гомера, вслед за Ксенофонтом – алгебру и равнодушно наблюдал, как мало-помалу теряет у учителей добрую славу, съезжает с «хорошо» на «удовлетворительно», с «удовлетворительно» на «посредственно» и, наконец, на «нуль». Когда не болела голова – а она теперь опять болела регулярно, – он думал о Германе Хайльнере, погружался в свои эфирные, большеглазые грезы и на целые часы впадал в какое-то полузабытье. На участившиеся упреки наставников отвечал с недавних пор лишь добродушной, покорной улыбкой. Одного только младшего учителя Видриха, дружелюбного молодого человека, огорчала эта беспомощная улыбка, и он сочувственно щадил выбитого из колеи подростка. Остальных учителей Ханс возмущал, они наказывали его презрительным невниманием или иной раз пытались ироническим подначиванием разбудить в нем уснувшее честолюбие:

– Коль скоро вы не изволите спать, то, может быть, мне позволено попросить вас прочитать это предложение?

Эфор кипел благородным негодованием. Этот тщеславный человек был очень высокого мнения о власти своего взгляда и выходил из себя, когда Гибенрат в ответ на его царственно-грозное вращание глазами снова и снова покорно улыбался, сам же эфор мало-помалу начинал нервничать:

– Нечего так глупо улыбаться, вам впору рыдать.

Большее впечатление произвело отцовское письмо, в котором тот с ужасом заклинал его исправиться. Эфор написал Гибенрату-старшему, и тот перепугался сверх всякой меры. Его письмо Хансу было собранием всех подбадривающих и морально-негодующих фраз, какие имелись в запасе у этого славного человека, и все же в нем невольно сквозила плаксивая жалобность, причинявшая сыну боль.

Все эти ревностно исполняющие свой долг наставники молодежи, от эфора до старшего Гибенрата, профессоров и младших учителей, видели в Хансе препятствие своим желаниям, нечто закоснелое и инертное, что необходимо обуздать и силой вернуть в должную колею. Никто, кроме разве что сострадательного младшего учителя, не видел за беспомощной улыбкой худенького мальчишечьего лица, как страдает гибнущая душа и, утопая, в страхе и отчаянии озирается по сторонам. Ни у кого даже мысли не мелькнуло, что до такого состояния это хрупкое существо как раз и довели школа и варварское честолюбие отца и иных учителей. Почему в наиболее ранимом и опасном возрасте подростку приходилось изо дня в день трудиться до глубокой ночи? Почему у него отняли кроликов, нарочно отвадили от него товарищей в латинской школе, запретили рыбачить и просто гулять, внушили ему пустой, пошлый идеал жалкого изнурительного честолюбия? Почему даже после экзамена не предоставили вполне заслуженных каникул? И вот теперь загнанный жеребенок лежал у дороги и никуда не годился.

К началу лета окружной врач еще раз заявил, что речь идет о неврастеническом состоянии, обусловленном в первую очередь ростом. На каникулах Хансу надо набраться побольше сил, хорошо кушать и почаще гулять в лесу, – тогда все наладится.

Увы, до этого не дошло. За три недели до каникул однажды на послеобеденном уроке профессор резко выбранил Ханса и еще продолжал свой нагоняй, когда Ханс рухнул на свое место, испуганно задрожал, судорожно разрыдался и в результате сорвал урок. Оставшиеся полдня мальчик провел в постели.

На следующий день на уроке математики его вызвали к доске начертить геометрическую фигуру и привести соответственное доказательство. Он вышел из-за парты, но возле доски у него закружилась голова; он бессмысленно водил по доске мелом и линейкой, уронил то и другое, а когда нагнулся поднять, встать не смог, так и остался на коленях.