Она прислонилась к книжному шкафу, вцепилась рукой в складки зеленой шторы над собой. Поскольку она молчала, Верагут терпеливо стоял, лицо серое, глаза воспалены. Руки слегка дрожали, но он держался, в лице читалось подобие улыбки, странная смесь смирения, терпения и учтивости.

Медленно она подошла к нему. Положила ладонь на плечо, и тут у нее словно бы подкосились ноги. Едва внятно она прошептала:

– Думаешь, он умрет?

На губах у Верагута по-прежнему играла слабая, неловкая улыбка, но по щекам одна за другой быстро катились слезинки. Он лишь едва заметно кивнул, а когда она, потеряв опору, соскользнула на пол, поднял ее, помог сесть в кресло.

– Никто этого в точности знать не может, – медленно, с трудом сказал он, будто с отвращением повторяя давний урок, который давно ему надоел. – Нельзя падать духом. – И немного погодя, когда она собралась с силами и выпрямилась в кресле, машинально повторил: – Нельзя падать духом.

– Да, – кивнула она, – да, ты прав. – И помолчав: – Не может этого быть. Не может.

Внезапно она опять встала, выпрямилась, глаза ожили, черты наполнились пониманием и печалью.

– Ты ведь не вернешься, правда? – громко сказала она. – Я знаю. Хочешь нас оставить?

Он сознавал, что в этот миг неискренность недопустима. И потому коротко и глухо ответил:

– Да.

Она покачивала головой, словно что-то обдумывала, сосредоточенно, но безуспешно. И то, что она сказала, не было итогом размышлений, просто безотчетно выплеснулось из смутной и безутешной минутной стесненности, из тоскливой усталости, а в первую очередь из неясной потребности что-то исправить и сделать добро кому-нибудь, кто для этого еще достижим:

– Да, я так и думала. Но послушай, Йоханн, Пьер не может умереть! Не может сейчас все-все разом рухнуть! И знаешь… мне бы хотелось сказать тебе еще вот что: когда поправится, он будет твоим. Слышишь? Он останется с тобой.

Верагут понял не сразу. Лишь мало-помалу осознал, что́ она сказала, осознал, что теперь все, о чем они спорили и ради чего он год за годом медлил и страдал, – теперь, когда слишком поздно, все это отдают ему.

Несказанная бессмыслица – мало того что он вдруг получил все, в чем она так долго ему отказывала, вдобавок она согласилась отдать Пьера именно сейчас, когда мальчик во власти смерти. И, значит, умрет для него вдвойне! От этакого гротеска и абсурда в самом деле впору горько расхохотаться.

Но Адель, без сомнения, говорила совершенно серьезно. Очевидно, еще не вполне верила, что Пьер умрет. Это было доброе дело, огромная жертва, которую она в мучительном смятении минуты пожелала принести под воздействием какого-то стихийного доброго порыва. Верагут видел, как она страдает, как бледна, с каким трудом держится на ногах. И он не вправе показать, что ощущает ее жертву, ее странное запоздалое великодушие как смертельную издевку.

В ней шевельнулось смятение: отчего он не говорит ни слова? Отчего молчит? Не поверил ей? Или стал настолько чужим, что не примет от нее ничего, в том числе и эту жертву, величайшую, какую она могла ему принести?

Ее лицо уже подергивалось от разочарования, но в ту же секунду он сумел овладеть собой. Взял ее руку, легонько коснулся ее холодными губами и сказал:

– Спасибо тебе. – Ему пришла в голову одна мысль, и уже более теплым тоном он добавил: – В таком случае я тоже имею право ухаживать за Пьером. Позволь мне посидеть с ним ночью?!

– Будем дежурить по очереди, – решительно ответила она.

Этим вечером Пьер был очень спокоен. На столе горел маленький ночник, тусклый свет которого освещал лишь часть комнатки, ближе к двери теряясь в коричневом сумраке. Верагут долго прислушивался к дыханию мальчика, потом прилег на узком диванчике, который велел принести.

Ночью, около двух, госпожа Адель проснулась, зажгла свечу и встала. Надела шлафрок, со свечой в руке прошла в комнату Пьера. Все было тихо. Ресницы Пьера легонько дрогнули, когда свет упал на его лицо, но он не проснулся. А на диване, одетый, слегка скорчившись, спал ее муж.

Она посветила в лицо и ему, секунду-другую постояла рядом. Видела его лицо искренним, непритворным, со всеми морщинами и поседевшими волосами, с обмякшими щеками и темными кругами в подглазьях.

И он тоже постарел, подумала она наполовину с сочувствием, наполовину с удовлетворением, испытывая соблазн погладить его по лохматым волосам. Но сдержалась. Бесшумно вышла из комнаты, а когда через несколько часов, уже утром, пришла снова, он давно сидел на посту у кровати Пьера, и его рот и взгляд, каким он поздоровался, вновь обрели твердость, исполненные той таинственной силы и решимости, что панцирем окружали его уже который день.

У Пьера день выдался плохой. Он долго спал, а потом лежал с открытыми глазами, с застывшим взглядом, пока не навалилась новая волна боли. Он метался на постели, стискивал кулачки, прижимал их к глазам, лицо было то мертвенно-бледным, то горячечно-красным. Потом он закричал, бессильно бунтуя против нестерпимых мук, и кричал так долго и так жалобно, что отец, бледный и сломленный, в конце концов был вынужден уйти, не мог более слушать.

Он вызвал доктора, который в этот день приезжал еще дважды и вечером привез сиделку. Пьер под вечер впал в беспамятство, сиделку отослали спать, а отец с матерью всю ночь бодрствовали с ощущением, что конец уже недалек. Малыш не шевелился, дышал прерывисто, но глубоко.

Верагут и его жена оба думали о том давнем времени, когда Альбер тяжело захворал и они вдвоем ухаживали за ним. И оба чувствовали, что значимые переживания повториться не могут. Мягко и слегка устало они шепотом разговаривали, сидя у постели больного, но ни словом не упоминали о минувшем, ни словом не упоминали о том времени. Обоих пугало сходство тогдашней и нынешней ситуации, но сами они изменились, стали другими людьми, не теми, что когда-то, в точности как теперь, не смыкали глаз и страдали у постели смертельно больного ребенка.

Между тем Альбер, удрученный постоянной молчаливой тревогой в доме, не мог уснуть. Среди ночи он на цыпочках, полуодетый, появился в дверях, вошел и возбужденным шепотом спросил, не может ли он что-нибудь сделать, как-нибудь помочь.

– Спасибо, – сказал Верагут, – но сделать ничего нельзя. Иди спать и оставайся здоров!

Но когда сын ушел, попросил жену:

– Пойди ненадолго к нему, утешь.

Она охотно так и сделала, чувствуя благодарность за то, что он об этом подумал.

Лишь под утро она уступила уговорам мужа и прилегла. На рассвете пришла сиделка, сменила его. В состоянии Пьера ничего не изменилось.

Верагут нерешительно шел через парк, спать ему не хотелось. Но воспаленные глаза и ощущение духоты и вялости не давали покоя. Он искупался в озере, велел Роберту подать кофе. Потом в мастерской рассмотрел свой лесной этюд. Работа свежая и живая, но все же не то, что он искал, а теперь задуманной картине и живописи в Росхальде вообще конец.

Уже который день состояние Пьера не менялось. Один-два раза на дню его мучили судороги и приступы боли, остальное время он лежал в полузабытьи. Между тем после целой череды гроз тепло иссякло, похолодало, и под моросящим дождем сад и весь мир утратили сочный летний блеск.

Эту ночь Верагуту наконец случилось провести в собственной постели, и спал он крепко и долго. И только одеваясь при открытых окнах, ощутил промозглый холод, ведь в последние дни ходил будто в горячечной усталости. Он высунулся из окна, зябко поеживаясь, вдохнул дождливый воздух тусклого утра. Пахло сырой землей и близкой осенью, и он, привыкший остро чувствовать тончайшие знаки времен года, с удивлением сообразил, что это лето ускользнуло от него незаметно, почти без следа. Казалось, он провел в комнате больного Пьера не дни и ночи, но месяцы.

Накинув прорезиненный плащ, он направился в большой дом. Узнал, что мальчик проснулся рано, но уже целый час опять спит, и потому позавтракал вместе с Альбером. Старший сын принимал болезнь Пьера очень близко к сердцу и, стараясь не подавать виду, страдал от сумрачной атмосферы болезни и тяжкого горестного уныния в доме.