Пока она говорила, взгляд ее скользнул по пустому просторному помещению и остановился на новой картине. Она не видела фигур, не узнала даже малыша Пьера, просто неотрывно смотрела на полотно, вдыхая воздух комнаты, где уже много лет обитал ее муж, и смутно угадывая ту же атмосферу одиночества и упрямой самодостаточности, в какой давно жила сама. Но мгновение спустя она оторвала взгляд от картины и попыталась ответить художнику, который встревоженно сыпал вопросами.

– Будь добра, вызови по телефону автомобиль, прямо сейчас, – наконец сказал он, – так будет быстрее, чем в экипаже. Я сам поеду в город, только руки вымою. Буду в доме через несколько минут. Ты ведь уложила его в постель?

Четверть часа спустя он сидел в автомобиле, направляясь к единственному врачу, которого знал и который раньше иногда бывал у них в доме. По старому адресу он доктора не нашел, тот переехал. Разыскивая новую его квартиру, он встретил докторский экипаж, врач поздоровался с ним, он ответил и, только когда уже проехал мимо, сообразил, что он-то ему и нужен. Повернул обратно и нашел докторский экипаж возле дома какого-то пациента, пришлось ждать, минуты тянулись мучительно медленно. Наконец доктор вышел, Верагут перехватил его в дверях и попросил сесть в автомобиль. Доктор упирался и возражал, пришлось увезти его чуть ли не силой.

Автомобиль тотчас помчался в Росхальде, а врач положил руку Верагуту на колено и сказал:

– Что ж, я ваш пленник. И вынужден заставить ждать других, которые во мне нуждаются, как вам известно. Ну, что у вас стряслось? Ваша жена захворала? Нет? Значит, малыш. Как бишь его зовут? Да, верно, Пьер. Давненько я его не видал. Что с ним? Несчастный случай?

– Он болен, со вчерашнего дня. Нынче утром все было как будто бы в порядке, он встал, немного поел. А теперь вот опять рвота, и что-то у него, кажется, болит.

Худой рукой врач провел по некрасивому умному лицу.

– Вероятно, желудок. Посмотрим. В остальном у вас все хорошо? Прошлой зимой я видел вашу выставку в Мюнхене. Мы вами гордимся, почтеннейший.

Он взглянул на часы. Оба молчали, когда шофер переключил скорость и автомобиль с громким пыхтеньем поехал в гору. Скоро они добрались до места, но вышли у ворот усадьбы, которые были закрыты.

– Подождите меня! – крикнул доктор шоферу.

Они быстро пересекли двор, вошли в дом. Мать сидела у постели Пьера.

Врач тотчас перестал торопиться. Без спешки принялся осматривать больного, попытался разговорить мальчика, успокоил мать добрым словом и как бы невзначай создал атмосферу доверия и деловитости, которая благотворно подействовала и на Верагута.

Пьер симпатии доктору не выказывал, притих, был сердит и недоверчив. Когда ему ощупывали и мяли живот, он насмешливо скривил губы, словно считал все это нелепым и бесполезным.

– Отравление, судя по всему, исключено, – осторожно сказал врач, – и аппендикс в полном порядке. Видимо, просто несварение желудка, а в таком случае самое милое дело – ждать и поститься. Сегодня ничего мальчику не давайте, кроме черного чая, если он захочет пить, а вечером можно дать глоточек бордо. Если все будет хорошо, утром на завтрак чай и сухарик. Если возникнут боли, можете позвонить мне по телефону.

Только на крыльце госпожа Верагут начала его расспрашивать. Однако ничего нового не услышала.

– Желудок, по-видимому, изрядно расстроен, а ребенок явно весьма чувствительный и нервный. Температуры нет. Но вечером померяйте. Пульс несколько слабоват. Если лучше не станет, завтра я опять приеду. Мне кажется, ничего серьезного.

Он быстро попрощался и снова заспешил. Верагут проводил его до автомобиля.

– Это надолго? – спросил он в последнюю минуту.

Врач громко рассмеялся:

– Вот уж не думал, что вы такой пугливый, господин профессор. Мальчик слегка изнеженный, а несварением желудка мы все в детстве страдали, и не раз. Честь имею!

Верагут знал, что в доме обойдутся без него, и задумчиво зашагал в поля. Скупые, сдержанные манеры доктора успокоили его, теперь он и сам удивлялся, что мог быть так встревожен и напуган.

С чувством облегчения он шел, вдыхая жаркий воздух синего полудня. Ему казалось, будто уже сегодня он совершает прощальную прогулку по этим лугам, среди шпалер плодовых деревьев, и на душе у него было вполне хорошо и свободно. Задумавшись, откуда в нем взялось новое ощущение решенности, он понял, что это результат утреннего разговора с госпожой Аделью. Он сообщил ей о своих планах отправиться в путешествие, а она выслушала его спокойно и не пыталась возражать, все окольные пути и лазейки меж его решением и исполнением теперь отрезаны, ближайшее будущее лежало перед ним совершенно ясное и определенное, вот почему на душе было так хорошо, вот почему пришло успокоение и новое чувство уверенности в себе.

Сам не зная, куда направляется, он пошел той дорогой, где несколько недель назад гулял со своим другом Буркхардтом. Только когда проселок начал подниматься в гору, он сообразил, где находится, и вспомнил тогдашнюю прогулку с Отто. Осенью он думал написать рощицу на холме, со скамьей и таинственно полутемным проемом, в котором открывался вид на ясный, живописно отдаленный ландшафт голубоватой речной долины, намеревался посадить на скамью Пьера, чтобы светлая головка мальчика мягко проступала на фоне сумрачно-коричневого лесного света.

Художник сосредоточенно поднимался к вершине, уже не чувствуя зноя близкого полудня и напряженно ожидая того мгновения, когда над гребнем холма завиднеется лесная опушка, а в памяти вновь ожил тот день с Буркхардтом, он вспоминал разговоры, даже отдельные слова и вопросы друга, еще по-весеннему яркие краски ландшафта, зелень которого с тех пор стала куда темнее и мягче. И тут его неожиданно охватило ощущение, которого он давным-давно не испытывал и внезапное возвращение которого отчетливо напомнило ему юность. Ему почудилось, будто после той прогулки с Отто прошло много-много времени и сам он с тех пор вырос, стал другим и ушел вперед, а потому смотрел на свое тогдашнее «я» с несколько ироничным сочувствием.

Захваченный врасплох этим совершенно юношеским ощущением, которое два десятка лет назад было в порядке вещей, а теперь коснулось его словно редкостное волшебство, он мысленным взором окинул нынешнее лето и обнаружил то, чего вот только что и вчера еще не знал. Вернувшись на два-три месяца назад, он обнаружил, что за этот краткий срок успел преобразиться, продвинуться вперед и ныне видел свет и уверенно угадывал путь там, где совсем недавно была только тьма и беспомощная неуверенность. Его жизнь словно бы вновь стала прозрачной рекой, могучим потоком, решительно стремящим свои воды в назначенном им направлении, тогда как прежде он долго толокся в тихом болотистом озере, нерешительно кружа на одном месте. Теперь ему было ясно, что путешествие никак не приведет его снова сюда, что здесь ему больше нечего делать, разве только проститься, и неважно, пусть даже сердце при этом болит и обливается кровью. Его жизнь опять текла рекой, и течение решительно увлекало его навстречу свободе и грядущему. В глубине души, сам того не сознавая, он уже распрощался с городом и здешним краем, с Росхальде и с женой.

С огромным облегчением Верагут остановился, как бы поднятый и охваченный волною провидческой догадки. Он подумал о Пьере, и свирепая, режущая боль злобно пронизала все его существо, когда он осознал, что должен пройти свой путь до конца и расстаться также и с Пьером.

Он долго стоял так, по лицу пробегала дрожь, и хотя его терзала жгучая боль, в ней все же были жизнь и свет, ясность и будущее. Вот чего хотел от него Отто Буркхардт. Вот этой минуты ждал его друг. Наконец свершилось то, о чем он говорил: давние язвы, которые долго щадили, теперь разрезаны, вскрыты. Рана причиняла боль, нестерпимую боль, но, отринув любимые желания, он чувствовал, как уходят нервозность и разлад, неурядицы и паралич души. Вокруг него настал день, безжалостно светлый, прекрасный, сияющий день.