***Гермиона вышла из камина в своей маленькой квартирке, и рухнула в кресло без сил. Её в прямом смысле сжигал стыд – она чувствовала этот жар, исходивший от её пылающих щек, влажную от испарины спину и по контрасту ледяные руки, которыми пыталась хоть немного охладить горящее лицо. Никогда еще она не испытывала столь острого чувства унижения и стыда. Хотя, если разобраться, едва ли было что-то на самом деле унизительное для неё в их короткой беседе – в конце концов, это Малфой ни с того ни с сего решил поцеловать её руку, и не её вина, что она придала этому чересчур большое значение. Пусть никто до него не прикасался, не целовал её так – в этом не было и вины Малфоя. В конце концов, у нее на лбу не написано, что она в прошлом - замужняя женщина, которой не пристало впадать в смущение от такой невинной ласки. Он поцеловал – она подумала, и оказалась неправа. Слава Мерлину, Малфой поступил как взрослый человек, решив сразу прояснить возникшее недоразумение. Не о чем думать, нечего стыдиться.

Но уже в следующую минуту Гермиона закрыла глаза и покачала головой, словно споря сама с собой. Давно, целую жизнь назад, когда она стояла в дверях своей спальни и смотрела на то, как Рон, её милый Рон, такой родной, такой её, самозабвенно трахал какую-то девицу прямо в их спальне, на их кровати, она поняла сразу несколько вещей.

Во-первых, это конец. Окончательный и бесповоротный. Больше не будет “их”, не будет “вместе”. Будет она, и где-то там, далеко, в параллельной ей реальности – он. И никак иначе.

Во-вторых, она не удивилась. Этот факт сам собой всплыл в её сознании, заслоняя собой то, что было перед глазами в тот момент. Не было шока, удивления, желания кричать “Как ты мог!..“ и “Мы же были так счастливы!..“. Он мог, и нет, не были. И она знала это, где-то в душе давно знала, вот только не хотела признаваться даже самой себе.

И поэтому было в-третьих. Именно тогда, в тот момент, когда под аккомпанемент чужих стонов разваливался её брак и её жизнь, она поклялась никогда больше не лгать себе. Окружающим, коллегам, знакомым, даже друзьям, но самой себе – больше никогда. Ей пришлось слишком дорого заплатить за осознание того, насколько это важно.

И теперь, свернувшись клубком в большом мягком кресле напротив камина в маленькой съемной квартирке на окраине Косого переулка, глотая горькие слезы и кроша свою гордость в щепки, Гермиона Грейнджер признавалась самой себе.

Да, она смотрела на Драко Малфоя совсем не так, как должна была смотреть.

Да, он нравился ей, как мужчина.

Да, в тот момент, когда он поцеловал её ладонь, больше всего на свете ей хотелось, чтобы он не останавливался и продолжал целовать её всю.

Она этого хотела.

Она хотела его.

И то, как он отчитал её за глупые и неуместные фантазии, было справедливо и заслуженно. Она не имела права так смотреть на чужого мужа.

Чужого мужчину.

Но вместе с тем это было больно, больно и обидно. Пусть она не просила о продолжении, и никогда бы сама не осмелилась продолжить – все же она этого хотела, и этого было достаточно, чтобы осадить её.

Гермиона избегала слова “влюбленность” даже в мыслях, старательно обходя стороной вопрос, что же именно она испытывает теперь к Драко Малфою. Признать физическое влечение не составило большого труда – в конце концов, какой смысл отрицать, если все признаки очевидны даже ему. Однако, кроме этого, было нечто большее – восхищение им, как отцом. Уважение к его верности, как мужа. И вновь восхищение, на этот раз его силой, которая позволила ему пройти через войну и её последствия с высоко поднятой головой. И весь этот коктейль сплетался в ней в нечто, что было больше её самой, нечто новое, незнакомое и пугающее.

Нет.

Она не может влюбиться в Драко Малфоя.

Она не должна.

У неё есть задача, и она там только для этого. Только ради того, чтобы защитить маленького белокурого мальчика, а не чтобы разбивать себе сердце безнадежной, безответной, обреченной влюбленностью.

Внезапно слезы высохли, как по мановению волшебной палочки. Гермиона поднялась с кресла, наконец сбрасывая с уставших ног неудобные туфли, достала сигареты, закурила и отправилась варить кофе.

В голове мелькали обрывки разговоров, кусочки фактов, которые

она крутила и так, и эдак, пытаясь выстроить логичную цепочку.

Итак, Малфой очевидно любит Асторию и верен ей. Он сам сказал, что нашел свою единственную любовь, и что-то такое было в его голосе, его глазах, что подсказывало Гермионе – он не кривил душой в тот момент. А значит, все, что Астория сказала Мии Спэрроу – ложь от первого до последнего слова, следовательно, её целью было подставить недалекую гувернантку. И, Годрик, у неё почти получилось – только благодаря благоразумию и поразительной прямоте Малфоя они избежали неловкой ситуации. А ведь он мог отреагировать совсем иначе, и тогда Астория без труда добилась бы своей цели.

Вероятнее всего, и исчезновение Скорпи в зоопарке в прошлый раз было её рук делом, а показательная прогулка с мадам Ленорманн – не более, чем тщательно продуманным алиби.

Значит, установленная Гарри слежка за ней была не напрасной, и обязательно должна принести свои результаты, нужно только подождать. На следующей неделе миссис Малфой должна нанести визит в мэнор, чтобы оценить результаты своей интриги, и, когда поймет, что план провалился, вполне может начать действовать как-то иначе. И попасться на этом.

Однако конечная цель всех этих усилий по-прежнему оставалась совершенно неясной. Драко – Мерлин, он уже Драко!.. – вполне четко озвучил, что Астория не вмешивается ни в какие вопросы касательно Скорпиуса, он фактически растит его в одиночку. Тогда какое ей дело до мисс Спэрроу? Зачем предпринимать столько усилий, чтобы от неё избавиться? Гермиона искала этот вопрос часами, испещряя десятки листов пергамента схемами и пометками, но не находила ответа. Вновь возникло чувство, что она упускает какую-то мелочь, что-то очевидное, что расставило бы все по своим местам, но как ни старалась, упущенной детали отыскать не могла.

Что ж, её следующий ход был вполне ясен.

Оставалось только сделать его и ждать, пока миссис Малфой сделает свой.

========== Глава 24. ==========

Полтора выходных дня пролетели незаметно, наполненные до краев горьким дымом и кофе.

Гермиона не оставляла попыток свести воедино все, что им было известно – несмотря на то, что фактов по-прежнему было кот наплакал. Но складывание головоломки, как и работа, помогали ей отвлекаться и не думать о том, о чем думать не хотелось. В понедельник она должна вернуться в Малфой-мэнор, и вести себя так, как будто ничего не случилось. Будто ничего для неё не изменилось. Не искать с ним случайных встреч, но и не убегать, словно провинившаяся девчонка. Не бояться встретиться с ним глазами и при этом не засматриваться. Не смотреть на его руки, его губы, не думать о них, о нем, о том, чего не может быть никогда.

Утром в понедельник ей казалось, что она готова. Однако в тот день их пути так и не пересеклись, как и в следующий, и следующий. Малфой, сознательно или нет, поступал так, чтобы сохранить её жалкий покой, избегая любой возможности встречи, и за это она была ему благодарна.

Через несколько дней Гермионе уже стало казаться, что ей все померещилось, и она накрутила себя сама – просто истосковалась по мужскому вниманию, сильным чувствам, романтике – вот и напридумывала с три короба. В самом деле, в её близком окружении так давно не было других мужчин, кроме Гарри, что неудивительно было, что она так бурно отреагировала на первого попавшегося красавца. Ей нужно позволить себе несколько свиданий, когда все это закончится, возможно, даже какой-нибудь мимолетный роман – и все встанет на свои места. В конце концов, нельзя же всерьез полагать, что влюбилась в человека после поцелуя в ладошку! Это какой-то бред, и поразительно, как её собственный разум мог так подвести свою хозяйку!