— Я очень хотел пораньше на работу вернуться, — продолжал тем временем Тошимаса, — но не получилось. Коичи родился очень маленьким и слабеньким, к тому же, у него почти сразу выявили детскую астму, его нельзя было оставлять с гувернёром. Первое время я с ним без конца по больницам мотался. К нему болячки так и липли, просто беда. Врачи вообще опасались, что он долго не проживёт, до того слабым он был, и меня тоже этим накручивали, я так боялся, что проснусь однажды, подойду к кроватке, а Коичи не дышит… Но сейчас он поправился, почти перестал болеть, поэтому я снова могу работать.

Койю посмотрел ему в лицо и прикусил губу. Тошимаса вроде бы говорил о сыне с искренним беспокойством, но вот глаза у него оставались тёмными и холодными.

— Ох… Хорошо, что крошка поправился, — со вздохом произнёс Койю наконец. — Представляю, как ты боялся его потерять.

— Ну конечно, — Тошимаса раздражённо отхлебнул свой кофе. — Первые полтора года просто как на гранате. А потом вроде полегче стало, он начал поправляться. А ты, Койю-тян? Не жалко тебе карьеру бросать?

Койю улыбнулся:

— Может, и жаль, но я смирился с этим. Знаешь, я потерял первого ребёнка после аварии, кровотечение внутреннее было из-за травм, и врачи сделали мне аборт. И мне сказали, что детей у меня, скорей всего, больше не будет. Но я лечился всё это время. Надеялся. Я буквально выпросил этого ребёнка. Так что если мне придётся выбирать между ним и своей карьерой, я выберу его.

В чёрных глазах Тошимасы буквально на секунду мелькнул злой огонёк.

— А я бы вот добровольно карьеру на это не променял, — сердито сказал он. — Потому что сейчас мне решительно непонятно, что делать. Директор меня взял обратно в агентство, но сам знаешь, все они считают, что родивший омега — сбитый лётчик, гормоны, фигура не та и все дела. По-моему, он с радостью меня сюда спихнул…

— Но ведь для тебя это не критично, — пробормотал Койю. — Уж кому-кому, а тебе точно незачем беспокоиться, что останешься без работы и денег. Мне казалось, что Каору-сан ни в чём тебе не отказывает.

— Естественно, Каору мне ни в чём не отказывает. Он прекрасно знает, что я от него не отстану, пока не получу то, что хочу, а он терпеть не может, когда ему мешают работать. Поэтому ему проще сделать или купить мне то, что я прошу. И правильно, мои желания должны выполняться, — капризно протянул Тошимаса. — Не в этом дело. Мне просто очень скучно. Пока я нянчился с Коичи, всё было нормально, отвлёкся, но сейчас он подрос, и у него есть гувернёр, а у меня — куча свободного времени, которое мне совершенно некуда девать. Каору по командировкам мотается и день и ночь в офисе сидит, я его вижу хорошо если пару раз в неделю. На самом деле это раздражает, знаешь, я вроде замужем, с кольцом и даже с ребёнком, а по сути — всё время один. И что мне делать? По магазинам шляться? Зачем, дома пять гардеробных вещами забиты и несколько сейфов с украшениями, покупка тысяча сто сорок пятой рубашки или двухсотого кольца с бриллиантами вряд ли меня надолго обрадует. Путешествовать? Везде уже побывал, да и не отпустит Каору меня одного. Хобби какое-то искать? Всё перепробовал, рисовал, стихи писал, даже на гитаре пытался играть, — Койю передёрнулся, — не то, скучно. Вот и остаётся только на работу попытаться вернуться.

Койю легонько постучал пальцами по столешнице. Знакомые речи, ровно то же он сейчас постоянно слышит от Шоты и некоторых своих коллег, с которыми общается на показах.

В нём мгновенно поднял голову ожесточённый Уруха, и к горлу тугим липким комом подступила злость. До чего же они временами отвратительны со своим нытьём, эти богатые омеги. Всё ведь имеют: любящих и заботливых мужей, детей, полное финансовое благополучие, возможность не думать о том, где взять денег на еду и крышу над головой, и исполнение любых желаний. Многие жители Арт-квартала даже о чём-то одном из этого списка и мечтать не смеют, ведь зачем строить напрасные надежды. А эти избалованные всё ноют, тоскливо им, видите ли, скучно, свободного времени слишком много. Вот пожили бы эти неженки в Арт-квартале, в домах, которые предназначены под снос, и квартирах размером с клетку для канарейки, пообщались бы с наркоманами вроде Хиде, побегали бы в поисках работы и денег, как Акира, почувствовали бы, каково это, когда ты от усталости падаешь в обморок под конец дня, а при этом заработанных денег тебе едва-едва хватает на оплату квартиры и скудной еды, на всё остальное приходится откладывать… Мигом бы поняли, как им повезло по жизни. Интересно, через сколько бы тот же Тошимаса взвыл и запросился обратно к мужу на ручки, пообещав никогда больше не ныть? Да двух дней бы не протянул.

Шею словно сдавило горячими пальцами, перед глазами затряслась красная сетка, Койю начал буквально душить приступ злобы. Он даже на секунду испугался: никогда раньше на него не накатывали такие удушливые приступы гнева.

Тошимаса же, не замечая, насколько взвинчен собеседник, разглагольствовал:

— Я с самого начала в модельный бизнес пошёл от скуки, ты же помнишь. Просто потому, что мне не особо хотелось заморачиваться с учёбой, да и внешность от отца досталась, надо её было как-то использовать. И меня устраивал такой образ жизни. И естественно, хотелось бы его вернуть.

Койю шумно вздохнул и сжал пальцами виски. Надо держать себя в руках.

— Да помню. Только ты один идти не хотел, меня за собой потянул.

— Тебе тоже было скучно. Не отрицай этого, — Тошимаса фыркнул. — Я просто подтолкнул тебя к тому, чтобы кардинально изменить жизнь, — он шутливо поддел пальцами подбородок Койю. — И правильно сделал. Разве тебе не жаль было бы тратить такую красоту зря?

Его пальцы, слегка царапая кожу длинными ногтями, прошлись по контуру лица, скользнули вверх, по щеке, обводя острые скулы, дотронулись до кончика носа, и Тошимаса чуть прищурился. В его глазах опять загорелся какой-то странный огонёк — любопытство, смешанное с недоверчивостью.

— …А ещё больше жаль, что эту самую красоту пришлось подправлять, — тихо сказал он. — Хуже не стало, но всё-таки…

У Койю по спине пробежал холодок.

«Он… Понял?»

Стараясь не показать охватившего его беспокойства, Койю покачал головой.

— Ну ещё бы. Мне лицо здорово перекроили. Первое время было очень некомфортно, я даже сам смотрел на себя в зеркало и вздрагивал: кто это?

— Неужели ты так изуродовался, что пришлось прямо всё перекраивать? — жалостливо спросил Тошимаса, продолжая водить пальцами по его щеке.

Койю делано спокойно поправил волосы.

— Ещё как. Я нос сломал, рассёк нижнюю губу, ухо надорвал. Хорошо хоть смогли так это исправить, а то мог вообще остаться уродом. Но всё равно лицо выглядело лучше, чем тело, — и он потянулся к воротнику рубашки. — Хочешь, покажу?

— Нет-нет, — дёрнулся Тошимаса, — я тебе верю. Значит, лицо тоже всё-таки задело, м-м-м… Понятно теперь. То-то я и смотрю, что ты какой-то другой. Вроде ты, а вроде и не ты. И голос у тебя не тот, хрипишь так, будто куришь всю жизнь.

Койю не растерялся и спустил с шеи чокер, прикрывавший шрам. И Тошимаса, увидев тёмную полосу на горле, прикусил губу.

— Голосовые связки повредил, — пояснил Койю, — сильно. Вот и хриплю.

Тошимаса слегка дёрнул бровью, поправил воротник своей красной рубашки и опустил уголки пухлого рта.

— Бедный Койю-тян. Досталось же тебе…

В голосе звучала такая неприкрытая жалость, что Койю чуть не передёрнулся. У него в душе зашевелились смутные подозрения. Почему-то ему показалось, что Тошимаса откровенно злорадствует, хоть и пытается это скрыть, Койю чувствовал фальшь в его поведении.

— Досталось, — он почти через силу улыбнулся. — Но жизнь продолжается. И нечего меня жалеть, даже я сам уже перестал это делать. Главное здесь то, — и Койю ухмыльнулся, — что я остался жив. Знаешь, куда лучше быть живым и со шрамами, чем лежать в могиле с идеальной кожей.

***

Вырваться от будто соскучившегося по общению Тошимасы оказалось непросто, удалось это только вечером, в то самое время, когда и так никогда не спящий центр уже превратился в огромный жужжащий муравейник из людей и машин. Чувствуя себя выжатым лимоном, Койю бездумно смотрел в окно. Машина практически не двигалась в потоке, и он от скуки разглядывал прохожих.