В 1920-е годы, еще до коллективизации, Александр стал свидетелем интересного спора в московском книжном магазине, где собирались мистические анархисты. Один немытый длинноволосый субъект, похожий на недобитого махновца, в рваной на плечах рубахе, крашеных галифе и штопаных сапогах, явно украденных, жарко доказывал своему собеседнику, тоже не слишком опрятному, со свалявшимися черными волосами, что опыт павловских крестьян - наилучшее воплощение анархии.

  В этом селении после бегства помещика люди самовольно захватили землю и организовали коммуну. Обычно дело, скажете вы, артели, коммуны и ТОЗы (товарищества по совместной обработке земли) тогда насаждались декретами, и хитрые землепашцы просто вовремя подсуетились. Но называлась коммуна - "Еврейский крестьянин". И все входившие в нее сельчане считали себя евреями. Русскими евреями.

  Они принадлежали к преследуемой секте субботников, из которой выделилось движение "геров" (обращаемых в иудаизм), мечтавших воссоединиться с еврейским народом и жить в Палестине. На захват земли, ее дележ и вывешивание на крыше дворянской усадьбы черного флага с белым черепом субботников подбил дезертир-махновец, нервный и пьющий субъект. Потом он куда-то исчез. Почти 10 лет Павловка прожила сытно, сама решала, что ей сеять, согласуя свои хлопоты не с городским агрономом, а с Библией.

  Барченко довелось услышать о хазарах там, в рассказах самозваного "рабина", тихого русского крестьянина с загнанными глазами. Если русского человека терзать и мучить так, как терзало и мучило субботников сначала царское правительство с Синодом, а позднее советская власть, ничего удивительного нет, что в глазах Ивана Ильича Семенова появилась еврейская скорбь. Барченко увидел на ставнях вырезанные шестиконечные звезды. Такие же звезды были на многих предметах, от серег и колец и до веретен с сундуками. По улице бежали мальчишки в грубых самотканых рубашках: несмотря на НЭП, фабричная одежда в Павловке не продавалась. На левой стороне, у сердца, синими нитками была вышита шестиконечная звезда. Магендовид в русской деревне. Александр потер глаза. Ему это не мерещилось: избы, плетеная изгородь, подсолнухи и ребятишки с магендовидом, белокурые, босые, синеглазые.

  - А откуда у вас эта звезда? - спросил он тогда у "рабина" Семенова, она что-нибудь означает или просто хотите, чтобы все было "как у евреев"?

  - Мне дед говорил, что звезда Давидова, ответил "рабин"- это звезда хазарская. Хазары, приняв иудейскую веру, платили соляной налог двумя треугольными пластинками соли. А два треугольника, положенные друг на друга, как раз и есть шестиконечная звезда...

  В ту командировку, отправляясь на поиск принцессы из кургана, Барченко, пользуясь тем, что путь пролегал через Воронеж, завернул в Павловку. Но коммуны "Еврейский крестьянин" уже не существовало. Многие субботники не захотели идти в колхоз, умоляли оставить коммуну, ретивых сослали в Сибирь, как и при царе, только гораздо дальше. Не все оставшиеся пережили голодную зиму. Сельское кладбище, украшенное магендовидом, вместило немало новых могил.

  Интересно, а где "рабин" Семенов, русский пахарь-иудей?

  - Семенова ищите? - ответили Барченко в правлении колхоза, сгинул ваш сектант, просветили его старухи, все село, считай, хоронил, на ногах едва держался, но в саван заворачивал, молитвы читал и ямы рыл. Похоронил последнего, а после сам лег.

  Пограничники надежно охраняли дорогу к Палестине. Субботники из Павловки смогли выехать на Обетованную землю только спустя полвека.

  ... В Москве инициативу Барченко изучить "хазарский секрет бессмертия" приняли с прохладцей. Отношения внутри тесного круга оккультистов давно расстроились, каждый из них уже несколько лет предпочитал действовать самостоятельно, убеждая вышестоящих поддержать то или иное начинание.

  Барченко пытался забыться новыми изысканиями, в том числе и разгадкой тайны Отах, но коварная принцесса, понимая, что ее ждут рискованные опыты, может, даже смерть, предпочла уйти самой.

  К ней еще не успели привыкнуть, когда ранним утром в окно лаборатории влетел змееяд, держа в когтях извивающуюся живую змею, выкраденную им из террариума. Змееяд отлично разбирался в змеях, выбрав для своей госпожи самую ядовитую. Отах проснулась, увидела змееяда. Она знала, для чего эта змея, и заплакала. Единственным человеком добрым к ней человеком был Барченко.

  Ту ночь он провел в рабочем кабинете, примостившись на диванчике: зачитался, а когда спохватился, часы показывали два, домой не доедешь.

  Отах открыла дверь и подошла к спящему Александру. Он лежал, закрыв глаза. Нагнулась, поцеловала спящего в горячий лоб, зарыдала.

  - Хавиви, шептала она, орошая слезами его волосы, хавиви...

  Потом она вытащила из колье маленький сине-зеленый камень, похожий на бирюзу, и положила его на живот Барченко. Отах тихо вышла, прикрыв дверь, а затем взяла змею из когтей змееяда.

  Змея зашипела, изогнулась дугой и сильно укусила ее, выплеснув весь яд, который у нее был. Отах упала на пол и закрыла глаза.

  Проснувшись, Барченко нашел хазарскую принцессу мертвой.

  Осоед и змееяд сидели, вцепившись острыми когтями в подоконник, и верещали противными бабьими голосами. Никто не думал, что птицы умеют так верещать. Когда Александр стал поднимать Отах, надеясь, что она просто упала в обморок, осоед внезапно замахал крыльями, сел хазарке на грудь и долго топтался, напевая непонятную песню.

  - Это он с ней прощается, заметил Кондиайнен, не мешай.

  Песнь осоеда была протяжной, скрипучей, она напоминала скрежет множества погремушек гремучих змей, звуки дверных петель, щелканье клювов, стоны и смех. Затем настал черед змееяда. Тот лениво потоптался на теле хозяйки, вскрикнул голосом пойманного козодоя, обмяк и свалился. Перья змееяда полетели по всей лаборатории, образуя миниатюрный вихрь, потом он осветился огнем и, потухая, превратился в груду чистейших белых костей, усыпанных пестрыми перьями. Тоже самое вышло и с осоедом. Барченко запихнул их останки в серебряный сосуд с узким горлом.