— Довольно! — вскочил я в гневе и, не найдя, что добавить, почувствовал себя глупо, злясь от этого еще больше. Дамблдора моя вспышка ничуть не смутила.

— Видишь ли, Виктор, — грустно улыбнулся профессор, — несмотря на все, что успело со мной случиться, я продолжаю верить в мудрость жизни. Рано или поздно она найдет способ остановить Тома, как остановила бы Геллерта, не вмешайся я в эту историю. Но для жизни, увы, не важно, сколько людей прежде падет жертвами.

— Я тоже верю в мудрость жизни, — отрезал я торопливо, — ничего подобного с Томом не случится.

— Я понимаю, что заставляет тебя так говорить, — Дамлдор кивнул и, вернув пустую чашку на стол, повторил. — Я понимаю. Но он не вернется, Виктор.

Профессор поднялся, поправляя костюм и отыскивая шляпу. Он поинтересовался, может ли воспользоваться трансгрессией и снова посетовал на репортеров. Дамблдор исчез, оставив меня посреди комнаты, раздраженного, злого, желающего спорить и доказывать, но абсолютно жалкого в своем безграничном одиночестве.

С того дня я больше никогда не видел ни Альбуса, ни других волшебников, но в мою жизнь вмешалась магия иного порядка. Вскоре я забрал Эми Бенсон к себе: ей исполнилось восемнадцать, и по закону она не могла больше оставаться в приюте. А я… Я убеждал себя, что понятия не имею, для чего хочу ей помочь. Иногда я вспоминал слова Антонии о том, что, поддерживая другого, мы пытаемся поддержать себя. Иногда чувствовал, что пытаюсь искупить вину за то, что втянул ее в свою историю. Но правда заключалась в том, что Эми была сувениром, единственным, но ярким напоминанием о Томе, несмотря на то, что теперь даже не подозревала о его существовании.

Я видел, как он ушел. И я не был одержим безнадежным ожиданием или безответной тоской. Но я находил странное удовольствие в том, чтобы глядя на свою соседку, позволять себе проваливаться в воспоминание о каком-либо моменте, связанном с Реддлом, и переживать его заново. Эми никогда не пыталась вывести меня из этого состояния, молча оставляя меня и занимаясь собственными делами. Она не могла принять мою бескорыстную помощь, и в обмен на крышу над головой взяла на себя большинство домашних забот. Я относился к ней, как к подопечной; как к своей соседке; наконец, как к младшей сестре. Я строго и ревностно допрашивал очередного тощего юнца, явившегося, чтобы отвести Эми на танцы. И я не заметил, когда эта ревность превратилась в нечто большее.

Мы поженились в 1952-ом. Спустя два года у нас появился сын, а еще через шесть лет – его младший брат. Нет, никого из них не назвали Томом. Хотя воспоминания о Реддле продолжали жить в моей памяти, они были словно потускневшие от времени фотографии. Перебирая их, я ощущал лишь легкую грусть от того, что никогда не увижу новых снимков. Дети росли, мы старели, и старые, забытые чувства исчезали под гнетом времени.

Со дня суда и до сегодняшнего утра я не вспоминал о магическом мире и волшебстве и не мог рассказать свою историю даже той, кого любил. Но в эти последние дни все переменилось: ни Эми, ни дети, ни наши друзья или коллеги не ощущали тревогу, из которой, казалось, был соткан воздух, но я никак не мог избавиться от неясного беспокойства. Словно, не осознавая, слышал запущенный обратный отсчет.

Тринадцать часов назад что-то разбудило меня, и я мгновенно сел в постели. Медлительный свет майского рассвета беззвучно втекал в комнату. Я посмотрел на спящую Эми. Тени углубляли морщины на ее лице. Будучи магглом, она старела быстрее меня, и мне было страшно представить, что когда-нибудь настанет день, когда я останусь один. Но сейчас она крепко спала, и ее дыхание было также спокойно, как пятьдесят лет назад.

Сердце сделало кувырок и приземлилось на ножи, заставив меня застонать. Прижимая руку к груди, я нашел тапочки и, стараясь не разбудить жену, выбрался из дома. Я стоял на влажной от росы траве, наблюдая, как тают последние клочья тумана, и вспоминал похожее утро, проведенное с отцом. Я вдруг испытал сожаление, что не разделил ни единого летнего утра с Томом. Мне показалось, он — восемнадцатилетний! — стоит рядом, я оглянулся, но не нашел и следа. И в тот момент я все понял.

Бинт фальшивой змеей свернулся у моих ног. Я смотрел на руку, и мне было трудно дышать. Мое запястье было чистым. Я чувствовал, как отчаянье и гнев комом распирают горло. Нет, оно было не чистым — оно было пустым. Я был пустым. Потому что исчезновение чар могло означать только одно. Том Реддл ушел. На этот раз навсегда. И я был волен написать свою историю.

2 мая 1998 года

*

*

*

*

*

*

Виктор Уоллден прожил долгую и счастливую жизнь. Когда скончалась его супруга, сыновья и внуки взяли заботу о нем на себя, но он пережил и их, удалившись от общества ради отшельнического образа жизни. До сей поры о нем нет вестей ни в мире магглов, ни в мире волшебников. Однако ручки кабинетов на втором этаже Министерства магии нет-нет, да и вгоняют в краску посетителей и сотрудников, что, разумеется, также может означать только одно.

====== Литературного хулиганства ради: если бы они все-таки встретились 50 лет спустя ======

Комментарий к Литературного хулиганства ради: если бы они все-таки встретились 50 лет спустя Перечитала зарисовки по этой парочке, эта — единственная, за которую не стыдно:)

До последней минуты я думал, он знает. Я шел по аллее, по темным галереям, а маги и колдуньи, даже те, что были на портретах, не спускали с меня недоумевающих, растерянных взглядов. Словно я был человеком, спокойно ступавшим среди змей в змеиной яме. Их поражало, что я жив, что я иду и не испытываю ужаса, волнения или подобострастия, на худой конец.

Вынужденный проводить меня в зал человечек с острыми чертами лица явно предпочел бы этой обязанности что-нибудь менее опасное: полет на гипогрифе, кормежку драконов или прислуживание дементорам.

— Ми-м-мми... Милорд, — он согнулся в сахарном поклоне, как только мы шагнули за дверь. В дальнем конце стояло кресло, кажется, высеченное из камня, и его высокая, узкая спинка заслоняла сидевшего от нас. — Милорд, прошу прощения, он... он... Мы не смогли его остановить... Мы даже попытаться не смогли...

— Вот как... — вкрадчиво проговорил высокий голос. Его владелец сидел на другом конце зала, говорил тихо, но мы прекрасно улавливали слова. — А как насчет магии? Вы направляли на него волшебные палочки?

Слуга замер и посерел. По всему было видно, что еще чуть-чуть, и он свалится от удара. Я решил спасти беднягу.

— Привет, Том.

Слуга воззрился на меня в полном ужасе. Похоже, здесь никто не смел так называть его хозяина. Я почувствовал прилив азарта, поняв, что тишина может разразиться парой яростных заклинаний.

— Хвост, ты свободен.

Человечек растерянно обернулся на звук голоса.

— Я сказал, ты свободен, болван!

Мой спутник исчез за дверью в мгновенье ока. Я ждал. И вдруг ощутил нестерпимое желание наплевать на все, пересечь комнату и, вытряхнув из кресла, прижать к себе до хрипа, до невозможности говорить. Все, что мы пережили полсотни лет назад, сложилось в едкую минуту, отравившую мою способность здраво рассуждать.

— И что же привело тебя, Виктор? — спросил он, наконец: церемонно, равнодушно, фальшиво-приветливо.

— Решил зайти, спросить, как дела, — ответил я под стать. Зашуршала одежда. Он поднялся, и я чуть не шагнул назад, увидев... увидев то, что от него осталось. Он радушно раскинул руки, в одной из которых блеснула палочка.

— Добро пожаловать. Я обрел бессмертие и почти победил в магической войне.

Я сделал вид, что не поражен его внешностью; он сделал вид, что не заметил этой реакции. И каждый из нас понял, что ни ему, ни мне маскировка не удалась. Он знал: его облик меня шокировал. А я успел заметить, как его это задело. Он держал улыбку до последнего; даже когда взметнулась палочка.

— АВАДА КЕДАВРА!

Щепки, отскочившие от разбитой двери, едва успели царапнуть кожу: я трансгрессировал, уклонившись от чар, и через миг одна ладонь легла ему на грудь, другая — на горло. К моменту, когда я впечатал его спиной в дальнюю стену, я уже целовал его, желая доказать и ему, и себе, что передо мной прежний Том Реддл. Я отстранился. Волшебная палочка яростно впивалась мне в шею, так что было больно дышать. Я смотрел в узкие щели глаз, отыскивая в них хоть отражение былого Тома. Я облизал губы.