Литмир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

Господин де Монморен, губернатор, герцог и пэр. (Когда расплатится с долгами.) Господин де Сегюр (из России), министр иностранных дел.

Господин Мунье, королевский библиотекарь.

Господин Шапелье, министр строительства».

Ниже было приписано следующее:

«Партия Лафайета:

Министр юстиции — герцог де Ларошфуко. Министр иностранных дел — епископ Оттенский. Министр финансов — Ламбер, Алер или Клавьер. Военно-морской министр…

Партия королевы:

Военный или военно-морской министр — Ламарк. Председатель Совета по образованию и общественному воспитанию — аббат Сиейес.

Министр юстиции…»

Эта приписка свидетельствовала, по-видимому, о том, что Мирабо допускал некоторые изменения в предложенной им комбинации, что не воспрепятствовало бы его намерениям и не помешало бы его планам.

Было заметно, что когда он писал записку, рука его немного дрожала; это доказывало, что, сохраняя равнодушный вид, Мирабо в душе, несомненно, волновался.

Жильбер быстро прочел, вырвал из блокнота еще один листок и написал несколько строк, после чего передал записку секретарю, которого он попросил перед тем подождать. Вот о чем говорилось в записке:

«Я возвращаюсь к хозяйке квартиры, которую мы хотим снять; я передам ей условия, на которых вы согласны снять и отремонтировать дом.

Дайте мне знать на квартиру (она находится на улице Сент-Оноре за собором Успенья напротив лавки столяра по имени Дюпле) о результате заседания, как только оно закончится».

Королева, жаждавшая действия в надежде заглушить политическими интригами любовную страсть, с нетерпением ожидала возвращения Жильбера, слушая новый доклад Вебера.

Это был рассказ об ужасной развязке страшной сцены, начало которой Вебер видел своими глазами, а только что явился свидетелем и конца этой истории.

Когда королева послала его узнать новости, он едва успел взойти на мост Нотр-Дам с одной стороны, когда с другой стороны этого моста показалось кровавое шествие, а впереди, подобно знамени убийц, возвышалась голова булочника Франсуа, которую потехи ради так же, как недавно завили и напудрили отрубленные головы гвардейцев на Севрском мосту, теперь какой-то шутник украсил белым колпаком, позаимствованным у собрата жертвы по цеху пекарей.

Какая-то молодая женщина, бледная, напуганная, с капельками пота на лбу, бежала навстречу процессии так быстро, насколько ей позволял довольно заметно выступавший живот, однако, не пробежав и трети моста, она остановилась как вкопанная.

Эта голова, черты лица которой она еще не могла различить, произвела на нее такое же действие, как щит античного воина.

И по мере того как голова становилась ближе, было нетрудно заметить, судя по тому, как искажалось лицо бедной женщины, что она еще не обратилась в камень.

Когда отвратительный трофей оказался от нее не более чем в двадцати футах, она закричала, в отчаянии протягивая руки, и без чувств рухнула наземь.

Это была жена Франсуа, она была на пятом месяце беременности. Когда ее уносили, она оставалась без чувств — Боже мой! — прошептала королева. — Какое печальное предупреждение ты посылаешь рабе своей, словно напоминая, что на этой земле есть люди более несчастные, чем она!

В эту минуту в сопровождении Жильбера вошла г-жа Кампан, и Вебер сменил ее на страже у двери королевы Жильбер увидел, что перед ним была не королева, а женщина, супруга и мать, подавленная рассказом, поразившим ее в самое сердце.

Это было как нельзя более кстати, потому что Жильбер — так ему, во всяком случае, казалось, — пришел предложить средство, способное положить конец всем этим убийствам А королева, вытерев слезы и блестевший от пота лоб, взяла из рук Жильбера принесенный им список.

Но прежде чем заглянуть в эту важную бумагу, она приказала:

— Вебер! Если бедняжка не умерла от горя, я приму ее завтра, и если она в самом деле ждет дитя, я буду восприемницей ее ребенка.

— Ах, ваше величество! — вскричал Жильбер. — Почему все французы не видят вместе со мной ваши слезы и не слышат ваших слов?

Королева вздрогнула. Это были почти те же самые слова, которые при менее трагических обстоятельствах она уже слышала от Шарни Она взглянула на записку Мирабо, но была слишком взволнована, чтобы ответить надлежащим образом.

— Хорошо, доктор, — только и могла она вымолвить, — оставьте у меня эту записку. Я дам ответ завтра.

Потом, не задумываясь над тем, что она делает, она протянула Жильберу руку, которой тот с удивлением коснулся губами.

Для гордой Марии-Антуанетты было слишком большой уступкой обсуждать состав кабинета министров, в который входили Мирабо и Лафайет, а также позволить доктору Жильберу поцеловать ей руку.

В семь часов вечера лакей без ливреи передал Жильберу следующую записку:

«Заседание было жарким. Принято введение закона военного времени. Бюзо и Робеспьер высказались за создание верховного суда.

Я потребовал издания указа о том, что за «преступления против общества» (мы придумали новое слово) будет судить королевский трибунал в Шатле.

Я без обиняков заявил, что спасение Франции заключается в сильной королевской власти, и меня поддержали три четверти депутатов.

Сегодня двадцать первое октября. Надеюсь, что начиная с шестого октября королевская власть на правильном пути.

Vale et me ama».

Подписи не было, но почерк был тот же, каким был написан министерский проект, а также первая записка, полученная Жильбером утром. Все эти бумаги принадлежали перу одного и того же человека: Мирабо.

Глава 27. ШАТЛЕ

Чтобы объяснить значение победы, одержанной Мирабо, а вместе с ним и королевской властью, представителем которой он взялся выступать, мы должны подробнее рассказать нашим читателям о том, что такое Шатле.

Кстати сказать, один из первых вынесенных там приговоров послужил поводом к одной из самых ужасных сцен, которые когда-либо видела Гревская площадь в течение тысяча семьсот девяностого года; сцена эта имеет некоторое отношение к нашему рассказу и потому непременно будет в свое время нами описана.

Шатле, имевший большое историческое значение — ведь там находились трибунал и тюрьма, — с легкой руки славного короля Людовика IX получил в XIII веке полное право казнить и миловать, каковым и пользовался на протяжении пяти веков.

Другой король, Филипп-Август, был градостроителем.

Он построил или почти построил Собор Парижской Богоматери.

Он основал больницы Святой Троицы, Святой Екатерины и Святого Николая при Лувре.

Он замостил парижские улицы: они были покрыты грязью и тиной, и, как рассказывает хроника, их смрад не позволял ему подойти к окну.

Справедливости ради следует заметить, что у него были для всего этого средства, которые его потомки, к сожалению, исчерпали: евреи.

В тысяча сто восемьдесят девятом году его охватило безумие эпохи.

Безумием эпохи было желание отобрать Иерусалим у азиатов. Он объединился с Ричардом Львиное Сердце и отправился в святые места.

Однако, чтобы славные парижане не теряли попусту время и не вздумали от безделья бунтовать, как, например, не раз по его подстрекательству бунтовали не только подданные, но и сыновья Генриха II Английского, он перед отъездом оставил им план и приказал после его отъезда немедленно приступить к его исполнению.

План этот предусматривал сооружение новой каменной стены вокруг Парижа; по замыслу короля это должна была быть настоящая крепостная стена XI века с башнями и воротами.

Это было уже третье кольцо, опоясывавшее Париж. Как может догадаться читатель, инженеры, взявшиеся за выполнение этой задачи, приняли во внимание действительные размеры столицы; после Гуго Капета она сильно выросла и вскоре должна была выплеснуться за это третье кольцо, как переросла и первые два.

Тогда кольцо растянули, и в него вошли, принимая в соображение будущее, часть великого целого.

52
{"b":"7770","o":1}