Хоррор расслабился, слушая шелест его слов рядом с собой, от которого кости ощутили волну теплых мурашек. Он снова осторожно коснулся руки Даста, на этот раз поймавшую ее в свою клеткой фаланг, щекоча осторожными касаниями пястные кости, совершенно белоснежные на контрасте со светло-пепельным оттенком его собственных.

— Твой шёпот… люблю, — буркнул тот, смущаясь словам и прикосновениям, против которых явно не возражал, словно Даст приручал его чуткую натуру, едва не потеряв по незнанию. Гетерохромный взгляд поднялся к профилю с острыми краями разлома на черепе, очерчивая каждый оскольчатый краешек, по которому скользили тени крон, и сам скелет осторожно сел ещё ближе, бережно коснувшись головы, будто проверяя остроту сломленной кости, на что тот повернулся, сталкиваясь так близко с сосредоточенным взглядом разномастных глаз.

— А меня любишь? — его шепот глотал шелест листьев, ветром относя в сторону и охлаждая тела летним утренним выдохом, будто стихия толкала их друг к другу, отзываясь в пышных шапках зелени отзвуком несказанного согласия.

— Да, — ответный шёпот, отголоском которого заря взгляда поползла по черепу ализариновыми тенями. Даст с облегчением выдохнул, будто не дышал все время, что был здесь с ним, на крыше, и от радости признания неудачно поменял позу, отчего нога ужасно заныла, роняя его на спину без сил с прикрытыми глазами.

— Чертова крыша, — выдохнул он с тихим стоном, — я бы лучше на земле тебе ответил взаимностью, чем здесь.

Не успел тот договорить, как чужая рука накрыла ушибленное колено, расплывшееся королевским пурпуром темного ушиба, заставив вздрогнуть и напрячься, но Хоррор навис над ним, ловя визуальный контакт.

— Я могу помочь, Даст, — сиплый голос приятно сливался с окружением, а его предложение заинтересовало монстра, который подумал совсем не о магии, постыдно жмурясь, в попытке скрыть неоднозначность мыслей, убегавших совсем не в то русло.

— Помоги, — попросил он, с интересом ожидая реакции, в которой сквозила радость от его позволения это сделать, будто Хоррор боялся вторгаться в личное пространство понравившегося существа, а получив на это добро, не мог сдержать счастья, разлитое в увеличенной яркости глаза и остром серпе улыбки, за которой свечением проглядывался язык, на который Даст бесстыдно засмотрелся, проглатывая комок слюны. Будто голодом по костям растекалось неуемное желание его утоления… И единственным антидотом к отравлению любовью был именно Хоррор, прочно засевший в душе привязанностью, корни которой без летального исхода выдрать оттуда было невозможно.

И когда монстр уже подумал было, что одноглазый скелет действительно использует магию, забив чувство боли своей способностью, тот склонился ближе и осторожно поцеловал в самый уголок рта, немного задержавшись в этом месте, будто спрашивая, и Даст понял…

Помощь в отвлечении…

Правила игры были охотно приняты: Пыльный поймал его руками, ладонью мягко надавив на основание затылка и ловя его поцелуем куда менее целомудренным, чем тот просил без всяких слов. Почти уронив на себя, готов был утолить эту долгую жажду, мучительную обоим, наслаждаясь тем, как тишина разливается кровотоком магии по телам, соприкасая теплом друг с другом и доверием в душах, чье биение они чувствовали как дрожь в унисон двух жизней. Они целовались неумело, но оба наслаждались этим, каждый по-своему, но так созвучно, что хотелось мурчать от удовольствия. Хоррор действовал осторожно, почти пугливо, иногда вздрагивая, когда Даст гладил по волнам позвонков, идущих под велюром спортивной куртки, тут же расслабляясь от этой успокаивающей ласки. Второй же ловил момент, чтобы углубиться, надавить, где тело отзывалось лёгкой дрожью и сам замирал и выдыхал прерывисто, когда неожиданно ловко находил слабые места Даста, оглаживая пальцами шейные позвонки и давя ниже, на разлет теплых ключиц чуть прохладными костями, подбросив догадку, что сидел на крыше уже долгое время. Даст нехотя оторвался от сладкого наслаждения, чувствуя, что между ними нечаянно протянулся мостик слюны, тут же разорвавшийся. Взгляд Хоррора над ним расплывался растерянным удовольствием и смущением, которое в Пыльном отзывалось щекоткой игривого предвкушения вызвать такое выражение вновь, но совсем при других обстоятельствах.

— Отлично помогаешь, Хорри. Мне нравится, — довольно и тихо фыркнул Даст, погладив монстра по щеке и осторожно принимая сидячее положение, — спустимся? Холодновато здесь, ты замерз уже.

Монстр согласно кивнул и с интересом посмотрел вниз, будто прицениваясь, клоня голову к плечу, пока Даст соображал, как ему слезть и не выглядеть при этом слабаком вопреки поврежденному колену. Особенно много опасений по этому поводу возникло, когда одноглазый избранник ловко перелез на ветви раскидистого дуба и спрыгнул вниз, своей кошачьей ловкостью заставив челюсть Даста невольно раскрыться в изумлении способностям монстра-тихони.

— Дьявол… Ладно, попробуем, — прошептал он сам себе, поднимаясь и сильно хромая. Ветки дали неплохую опору, стоило за них схватиться, но переносить вес было тяжело и больно, а потому спуск получился совсем не изящным, а у земли монстр и вовсе едва не свалился, если бы его под боком не подхватил ожидающий Хоррор. Он перекинул через плечо его руку, дав опору и помог добраться до дома, чья темнота оказалась такой обманчивой… Внутри царила чистота, блестел деревом пол, мебель, темнело мягким пятном клетчатое кресло, куда Даст устремился, нагло утянув за собой и Хоррора, которого настойчиво утянул на себя, бережно устроив на здоровой ноге под его возмущенное пыхтение.

— Тебе же больно, — протестующе дернулся скелет, но Пыльный лишь шикнул в ответ, притягивая ближе и утыкаясь ртом в такую теплую шею с чувствительным боком матовых позвонков, чуть более тонких, чем у него самого.

— Больно без тебя. Давай посидим вместе вот так, м? — прошептал он, словно обезоруживая этим. Хоррор чуть толкнул Даста, устраиваясь в тесноте кресла, перекинув ноги через его бедро и улыбаясь в ответ, провоцируя тем, как начал гладить плечо, обнимая рукой через всю грудную клетку, под жердями ребер которой душа жалась ближе, подсвечивая одежду полосами багряного зарева чувств.

За окнами пускал блики зайчиков летний день, освещая тишину, поделенную между ними сладким моментом настоящего. Снова вместе. Снова рядом… Но в совсем другом качестве, новом и несомненно очень приятном. Даст пальцами путался в остистых отростках шейного отдела позвоночника, ощущая размеренное и глубокое дыхание умиротворенного монстра, отогревающегося в тепле тела Пыльного, что иногда поворачивался в поисках более уверенной ласки, срывавшейся на долгие поцелуи, то глубокие, утягивающие на дно пылающей страстью кальдеры, то поверхностные и лёгкие, щекочущие одуванчиковым пухом души каждого из них, заставляя их трепетать и скручиваться в радостном удовольствии и наслаждении обществом друг друга. Тихим, как и их голоса, что никто из них больше не повысил. Шепотом глотая признания вновь и вновь. Они повторяли их не раз, словно слышать важным было лишь эти слова и собственные имена, срывающиеся в просящем желании большего и его же предвкушении. Остальные утратили значимость. Кроме них — лишь действия, забота и участие, где каждый был опорой друг для друга, подобно милому отрывку в жизни, где опорой для Даста стал Хоррор, бережно залечивая его ушиб позже, глухим вечером, тихим до звона в ушах, заматывая кости эластичным бинтом и оглаживая ногу в стремлении прогнать любую боль, недостойную внимания любимого монстра, будто ревнуя к ней. Его личное обезболивающее, как назвал его Даст. А позже окрестил его наркотиком, зажав где-то в кухне в порыве теплого томления, требовавшего обрушения на тихого монстра здесь и сейчас, в чем тот не только не отказал, но и поддался провокации, ответив взаимностью.

И свою дозу личной зависимости они получили ещё не раз, более не расставаясь и наслаждаясь тем, как хорошо было любить друг друга в скрывающей их от посторонних глаз тишине.