— Вряд ли, Найтмер. Это получилось бы нечестно. Свой страх я должен победить в одиночку, как делал всегда… Всегда один, понимаешь? — Инк вздохнул, рассматривая бревенчатый свод потолка чужого дома, с которого свисали раскидистые люстры в обрамлении оленьих рогов, под стать стилю всего дома в целом, где царил загородный, больше присущий охотникам, уклад окружения.

— Всегда один… Это я понимаю, Инк. Как никто другой, — огорченно Кошмар убрал векторы за спину, отводя застекленевший взгляд к окнам с тонкой органзой золотистых занавесок, пронзенных стрелами лучей лунного света. Художник удивлённо встрепенулся, садясь рядом и спуская на укрытый махровым ковром пол босые ноги. Найтмер всегда был таким же одиноким, как и Инк. Сильным, но непонятым в своих целях. Никто не хотел и не умел видеть в нем того, кем он был на самом деле.

Никто кроме Инка.

— Я давно тебя не видел. У тебя все хорошо? — тихо спросил меньший монстр, снимая с шеи шарф, который давно не использовал для записей мыслей. Потерял к этому интерес, да и жарко здесь было, словно Найтмер любил тепло сильнее прочих существ, и температуру в жилище держал соответствующую.

— Я скучаю, — просто ответил он, кося на монстра рядом большой, заинтересованный глаз, — из всех Вселенных ты единственный, с кем я всегда мог поговорить без риска быть невыслушанным. Скучаю по нашим былым разговорам. По тебе, Инк. И по твоей душе, — при последних словах он повернулся к Художнику, который пораженно открыл рот, инстинктивно хватаясь за рубашку в районе груди, ощущая, как внутри зашлась дрожью его жизнь. Дрожью не страха, но удивления тому, как это было ему знакомо. И тому, откуда Найтмер знал о нем так много.

— Ты знаешь? — он спросил совсем тихо и почти обиженно, рождая у Найтмера этим чувством приятное тепло глубоко внутри от этой вибрации эмоций маленького монстра.

— Я много что знаю, просто ты меня об этом никогда не спрашивал, — Найт пожал плечами, чему вторила волна движения щупалец, поползших по дивану подобно перламутрово-черным питонам.

— И даже зная, ты не делал мне зла, — Инк улыбнулся, рождая в глазах всполохи звёзд радости, предательски скруглявших лучи до изгибов сердец. И прежде, чем Найтмер ответил, Художник обнял его, благодарно жмясь ближе к большому телу монстра, что и сегодня поступил поразительно участливо, выкрав из лап страха и принеся к себе. Кошмар опешил ненадолго, но приятная пульсация чужих эмоций растопила его ледяную выдержку, и Найт обнял в ответ, пряча в своем ответе лазурный малахит смущения. Инк совсем расслабился в большом кольце надёжных рук, и даже помыслить не мог, что способен так соскучиться по объятиям и по Кошмару, о котором, в чем признаться отчего-то было весьма постыдно, думал и которого вспоминал множество раз, по памяти рисуя его на бумаге угольной сангиной.

Только вот Найтмер об этом тоже знал.

С той памятной ночи Инк понял, что перешагнув через тот портал, оставил позади нечто совершенно иное, чем обычный день и попытку побороть страх. Он оставил там одиночество… Встречи с Найтмером стали нормой, и инициатором стал сам Кошмар, просто заявляясь к нему и утаскивая в свой мир, постепенно приучая к открытому простору океана, где надёжной опорой был его дом за их спинами и его общество, теплым, большим боком согревающее под пенный шелест волн поодаль. В очередной такой вечер Художник даже не успел довершить картину, как Найтмер неслышно навис позади крупной, бархатной тенью, наслаждаясь тем, что не выдал себя, пока монстр, стоявший к нему спиной, дописывал кистями ночной пейзаж, ставший фоном для парочки, в которой угадывался он сам и Кошмар в отнюдь не дружеском объятии. Довольная улыбка расчертила нефтяную черноту черепа, вторя теплу расплывшемуся медом по душе, согревая ее пьянящим чувством и азартом того, что поймал маленького скелета с поличным. Прежде, чем слова выдали очевидное, лозы Найтмера опутали испугавшегося и вскрикнувшего Инка, оттягивая от холста, отчего тот выронил кисть, мазнувшую его по щеке темным кобальтом краски, которую Кошмар с интересом рассмотрел, развернув к себе взбудораженного скелета.

— Ох, звёзды, ты испугал меня! — обиженно проворчал монстр, оказавшийся в плену мягких щупалец, чей обладатель неприкрыто наслаждался послевкусием произведенного впечатления, разбавленного смущением тем, что именно тот рисовал. Найтмер нарочито медленно и с доскональным вниманием рассмотрел получившуюся картину под аккомпанемент протестующего писка Инка, покрывшегося ярким туманом жуткого стыда всех цветов радуги.

— О, нет… Нет-нет-нет, Найт, это не то… Я… — монстр попытался вырваться, но Мар слишком хорошо знал – сбежит. Как пить дать, спрячется, и ищи его потом по всей мультивселенной, идя подобно ищейке по следу его чувств. Найт смерил его грозным взглядом, но Инк не замолкал, превратив поток мыслей в какой-то жалобный лепет, в котором явственно угадывались отрывки фраз: “только не бросай…. не уходи”. Вектора потянули Художника к порталу, утащив в привычный простор океана, что теперь давил на сознание ещё сильнее, забивая остатки пространства под клеткой ребер влагой морского воздуха… Смешанного с поцелуем, в который тут же втянули Художника, прерывая течение его извинений сладким движением, которым инициатор наслаждался искусно, будто шедевра коснулся, который до того стоял в недосягаемости стеклянных рамок, где можешь смотреть, но не касаться. Вектора оплелись ещё теснее, убегая теплотой лианы до голени, приподнимая ногу, чтобы закинуть ее на свое бедро, с глухим урчанием, подхватывая потерявшего часть опоры маленького в сравнении с ним монстра под поясницей и разрывая настойчивый контакт. Тишина ночи… Инк растерялся: в глазах замерла озадаченность и вопросы, изгибаясь переливами, таявшими в мягких линиях клякс.

— Право слово, малыш, долго ты собирался скрывать, зная, что я чувствую твою душу? Я думал, ты умнее, — беззлобно фыркнул Найтмер, осторожно отпуская Инка, чтобы тот обеими ногами стоял на песке, но руки предпочел не убирать, чуть пощипывая позвонки его хрупкой спины, мешая думать и отвечать.

— Я тоже так думал… Так глупо проколоться и выдать свои чувства, — Инк улыбнулся, уловив во взгляде темнеющей в ночи лазури явное наслаждение давно позабытыми эмоциями.

— Зато ты не боишься так, как было прежде. Научился чувствовать и понимать, что простор – это твоя свобода, Инк. Свобода, которую никто не сможет отнять никогда, — Найтмер притянул Инка к себе, устроив на его затылке ладонь и наслаждаясь доверчивостью дыхания переосмыслившего, как и он сам, жизнь существа.

— Если бы не ты, то у меня бы не получилось, Найт. Я смотрел на тебя, восхищался тобой и хотел быть… похожим. Таким же смелым, каким ты всегда был, — тихо поделился Художник, утыкаясь носом в темную куртку монстра, гладившего его по спине, уперевшись невидящим взглядом в волнение океанической глади, стлавшейся покрывалом отраженного ночного неба до линии горизонта.

— Поверь мне, ты смелее, чем думаешь. Иначе я бы не заинтересовался тобой, маленький авантюрист, — он поднял к себе его лицо, все ещё запачканное голубой краской, несдержанно лизнув лазурным языком эти шальные кляксы на щеке, под изумлённый выдох Инка, в котором поднаготной линией пробежалось восхищение.

— Мар… Боже, — меньший монстр невольно выпустил всех тех демонов, что долгое время держал взаперти, хватая Найтмера за воротник и целуя, встав на цыпочки, но вопреки маленькому росту весьма напористо, чем раззадорил его в полоборота. С довольным, утробным ворчанием Найтмер тут же обхватил Инка лозами, спуская все поводки и позволяя им своевольничать, моментально найдя подол рубашки, за которой принялись мягко ощупывать витиеватые узоры угольных линий на бледном, лунном перламутре косточек, настолько тонких, что Мар плыл лишь от одного прикосновения к такой хрупкой, филигранной жизни, доверенной лишь ему одному за многие сотни лет. Художник оторвался с тяжёлым дыханием, ощущая, как весь идёт дрожью, а чувство чужого языка во рту до сих пор гуляло по нёбу, отзываясь в душе тяжёлой поступью щекотки.