Литмир - Электронная Библиотека
A
A

Хильда жестом пригласила его подойти поближе. Он подошел, наклонился и поцеловал ее, а она с усилием обхватила его шею одной рукой, что была белее слоновой кости, и нежно улыбнулась. Примерно через минуту, в течение которой она, очевидно, собиралась с мыслями, Хильда заговорила тихим голосом и на своем родном языке.

– Я не посылала за тобой раньше, Филип, по двум причинам: во-первых, потому что я хотела избавить тебя от страданий, а во-вторых, чтобы освободить свой разум от злых мыслей против тебя. Все они ушли сейчас – ушли вместе с иными земными интересами, но раньше я была очень зла на тебя, Филип. А теперь послушай меня – у меня осталось не так много времени – и не забудь мои слова в будущем, когда история моей жизни будет казаться лишь тенью, однажды упавшей на твой жизненный путь. Измени свою жизнь, Филип, дорогой, откажись от обмана, искупи прошлое, если сможешь – примирись с Марией Ли и женись на ней – ах! Жаль, что ты этого не сделал с самого начала, не оставил меня, чтобы идти своим путем – и, прежде всего, смири свое сердце перед Силой, с которой я собираюсь теперь встретиться. Я люблю тебя, дорогой, и, несмотря ни на что, я благодарна судьбе, что была твоей женой. Если будет на то воля Божья, мы еще встретимся…

Она немного помедлила, а затем заговорила по-английски. К удивлению всех, ее голос был сильным и чистым, и она произнесла свои слова с энергией, которая в сложившихся обстоятельствах казалась почти пугающей.

– Скажи ей, чтобы принесла дитя.

Филипу не пришлось повторять ее просьбу, потому что Пиготт услышала ее и тотчас подошла, чтобы положить дитя на кровать рядом с матерью.

Умирающая женщина положила руку на крошечную головку младенца и, подняв глаза вверх с каким-то провидческим выражением, сказала:

– Да пребудет с тобой Божья сила, чтобы защитить тебя, мое дитя, лишенное матери, пусть ангелы небесные будут охранять тебя, и да обрушится проклятие и гнев Всемогущего на голову того, кто захочет навлечь на тебя зло…

Хильда помолчала, а затем обратилась к мужу:

– Филип, ты слышал мои слова; твоим заботам я поручаю наше дитя, я вижу, что ты никогда не предашь мое доверие к тебе.

Затем, повернувшись к Пиготт, она произнесла совсем слабым голосом:

– Спасибо за вашу доброту ко мне. У вас хорошее лицо; если можете, останьтесь с моей дочерью и подарите ей свою любовь и заботу. А теперь, да помилует Бог мою душу!

Затем наступило минутное молчание, нарушенное только сдавленными рыданиями тех, кто стоял вокруг, пока луч восходящего солнца не пробился сквозь серый туман утра и, коснувшись голов матери и ребенка, осветил их, заливая золотом. Он исчез так же быстро, как и появился, унося с собой жизнь матери. Едва свет угас, Хильда раскинула руки, вздохнула и улыбнулась. Когда доктор подошел к кровати, все было уже кончено: она уснула навеки.

Смерть была очень нежна с ней.

Глава XIII

Идем со мной, мой читатель: если день твой скучен, и ты склонен к морализаторству – а есть и менее полезные занятия – то взгляни на свой деревенский церковный двор. Что ты увидишь перед собой? Небольшой участок земли на фоне старинной церкви из серого камня, несколько более или менее ветхих надгробий и множество небольших холмиков, заросших травой. Однако если у тебя есть воображение – ты увидишь много больше.

Во-первых, благодаря инстинктивному эгоизму человеческой природы, ты узнаешь свое будущее жилье; возможно, взгляд твой отметит то самое место, где предстоит лежать телу, которое ты так любил – лежать в любую погоду и время года, в течение бесконечно медленно тянущихся веков, до самого скончания времен. Хорошо, что ты думаешь об этом – пусть даже мысли эти вызывают у тебя трепет. Английский церковный дворик играет ту же роль, что египетская мумия на веселом празднике, или раб у подножия колесницы римского завоевателя – он смеется над твоей жизненной энергией и шепчет тебе о том, что всякой красоте и силе настает конец…

Вероятно, нам действительно нужно такое напоминание. Но если однажды, отдав дань уважения неминуемому, мы станем размышлять, нам может прийти в голову, что раскинувшаяся перед нами картина в некотором роде является аллегорией всех чаяний и надежд человечества. Она знаменует собою реализацию этих надежд: здесь венец человеческих амбиций, здесь и могила человеческих ошибок. Здесь место упокоения человека – но здесь и место рождения ангела и демона. Это то наследство, которое человеку не дано растратить и которое он не станет вымогать; и, наконец, это единственное место отдыха для бессонной и усталой Смерти.

Сюда и принесли Хильду и старого сквайра, чтобы похоронить их бок о бок с гробницей йомена Каресфута, чьим причудливым желанием было упокоиться в камне; свежие могильные холмы усыпали примулами и ветвями цветущего терновника – и оставили мертвых спать холодным и вечным сном. Простимся с ними и мы – они ушли туда, куда нам пока дорога заказана. Жестокий старик и гордая красавица – покойтесь с миром, и мир станет частью вас обоих…

Но вернемся к живым.

Известия о внезапной кончине старого мистера Каресфута, об открывшемся тайном браке Филипа, о смерти его жены, об условиях завещания старого сквайра, согласно которым – поскольку Хильда умерла, родив не сына, а дочь – все унаследовал Джордж Каресфут, не имевший теперь права передавать даже часть наследства Филипу или его детям; о внезапном отъезде мисс Ли и о многих других событиях, часть из которых была выдумана, а часть – совершенно правдива; короче говоря, известия о событиях, стремительно последовавших за грандиозным званым обедом, на котором было сделано некое заявление, сильно взбудоражили всю округу. Когда все более или менее успокоилось, выяснилось, что все эти события оставили неистребимый шлейф общественного негодования и презрения, направленных против Филипа Каресфута и усиленных тем обстоятельством, что Филип отныне не был богатым человеком. Люди вообще очень редко выражают презрение или негодование по отношению к богатому соседу, что бы он ни сотворил. Они хранят свою добродетель для тех, кто беден или несчастлив в браке. Впрочем, для Филипа в любом случае не было найдено ни оправдания, ни прощения: он утратил и репутацию, и деньги, а потому его следовало извергнуть из общества – так оно и произошло.

Рассвет - i_009.jpg

Cвет угас

Что касается самого Филипа, то он, к счастью, пока не знал о добродетельных намерениях друзей и соседей, так любивших его еще неделю назад. У него и без того хватало забот – ибо он не лгал Марии Ли, когда говорил ей, что совершенно раздавлен и сокрушен ужасными ударами, обрушившимися на него; ударами, которые отняли у него все, ради чего он жил, не дав взамен ничего, кроме младенца, который не мог унаследовать ни пенса, а потому был для Филипа исключительно обузой.

Кто там сказал: «В конце концов, пусть плохой человек даже прилагает все усилия, чтобы подавить ее, человеческая душа – это ужасное, зловещее, единственное имущество плохого человека»? За время, прошедшее между смертями и похоронами отца и жены, Филип в полной мере познал правдивость этого утверждения.

Даже занимаясь делами, он ни на час не мог освободиться от воспоминаний о смерти своего отца; всякий раз, когда он закрывал глаза, его смятенный разум постоянно возрождал всю страшную сцену со странной отчетливостью: мрачная комната, искаженное лицо умирающего, алые отблески огня на стенах – все это навеки запечатлелось в его памяти. Филип все отчетливее осознавал тот факт, что даже если он проживет достаточно долго, чтобы похоронить события того страшного часа под обломками многих лет, этого промежутка времени все равно будет недостаточно, чтобы пришло спасительное забвение… и эта мысль делала его совершенно беспомощным. Кроме того, он был достаточно религиозен, чтобы беспокоиться относительно своей дальнейшей судьбы, и обладал воображением, которое постоянно твердило ему о том ужасном дне, когда он и его мертвый отец встретятся, чтобы свести последние счеты. Филип все чаще просыпался по ночам в холодном поту, воображая, что этот неизбежный миг уже наступил. Суеверие также вносило свою лепту, и он дрожал в ознобе, слыша причудливую поступь призрачных ног, а кровь его леденела в жилах, когда он прислушивался к голосам, которых никто более расслышать не мог.

24
{"b":"754226","o":1}