— Сам виноват, — отвечаю я, бросая на парня раздражённый взгляд. Наше молчание было прервано два дня назад, но я не уверена, что это хорошо: препирательства только портят настроение.

— Ну, конечно, — парирует он.

Я плотнее запахиваю куртку и немного сутулюсь, пряча руки в карманы. На улице ещё темно, и рассвет только занимается. Уличный фонарь освещает боковую часть дома, отчего вижу лишь одну третью часть Шистада. Он уже выудил новую сигарету и зажал её между зубов, прикурив. Даже в темноте замечаю слегка подрагивающие пальцы, но всё равно стараюсь об этом не думать, пока украдкой рассматриваю парня. Тоффи носится в снегу, радуясь долгожданной прогулке, а я присаживаюсь на некотором расстоянии от парня. В воздухе пахнет морозом, на улице значительно холоднее, температура опустилась еще ниже. Хочется что-нибудь сказать, чтобы нарушить напряжённую паузу, но нам ум ничего не идет, поэтому упрямо молчу. Крис медленно курит — оранжевый огонек освещает его губы и кончик носа во время затяжки, и он тоже хранит молчание. Он не смотрит на меня, устремив взгляд куда-то вперёд, и я гадаю, о чём он думает. Сейчас тишина почти не кажется удушающей, хотя недосказанность буквально вибрирует в воздухе. Мне не хочется уезжать так: оставлять отношения висеть на волоске, — пусть к Новому году я и вернусь. Тревога и плохое предчувствие удваивают волнение, в голове крутится сотня мыслей, но ни одну не решаюсь произнести вслух. Чувство, будто всё вот-вот изменится, заставляет сердце глухо падать вниз и биться с утроенной силой, а собственное бессилие, граничащие с безысходностью, лишь больно бьёт в область солнечного сплетения.

Всё-таки нужно что-то сказать. Необходимо дать понять Крису, что я знаю о его проблемах и он может прийти ко мне за помощью, пусть я и не эксперт в таких вещах. Он загнан в угол собственной зависимостью и внешним давлением, и уж это я, наверное, могу понять. Сейчас, когда положение значительно ухудшилось, я осознаю острую нужду парня в человеке, который станет его якорем, возможностью вынырнуть наружу, пусть Шистад и старательно избегает любого взаимодействия. Мне трудно переступить через себя, но упрямство парня лишь доказывает его необходимость в человеке, в котором он будет уверен. С доверием у нас есть определенные проблемы, но, несмотря на всё, я готова приложить усилия, чтобы Крис смог верить мне и в меня. Вся его колючесть и внешнее безразличие — не что иное, как попытка минимизировать ущерб от собственного саморазрушения.

— Я… — я открываю рот, чтобы заговорить с парнем, но в это же мгновение он отбрасывает бычок в снег и поднимается, затем отряхивает штаны от нападавших с крыши снежинок и открывает дверь.

— Выезжаем через сорок минут, — говорит Крис напоследок.

Я тяжело вздыхаю и сглатываю горечь.

***

Крис загружает мой чемодан в багажник, пока я удобнее устраиваюсь на пассажирском сиденье и пристёгиваю ремень безопасности. Салон достаточно прогрет, поэтому расстёгиваю молнию на куртке до середины и слегка кручу колесико магнитолы, оставляя музыку в качестве фона. Через несколько секунд Шистад садится на место водителя, слегка ёрзает на сиденье и, наконец, смотрит в зеркало заднего вида, готовясь выезжать. В воздухе кружат мягкие хлопья снега, липнущие к лобовому стеклу, и Крис смахивает их, включив дворники. Пока мы выезжаем на трассу, я обдумываю свои дальнейшие действия. На дороге небольшие пробки, но это даже на руку.

Краем глаза рассматриваю Криса: он выглядит лучше, чем утром, но это отнюдь не вызывает у меня приступов радости. Его руки крепко держат руль, и напряжённая линия челюсти выдаёт отчаянную сосредоточенность парня. Как ни странно, я не боюсь Криса, не боюсь ехать с ним в одной машине, хотя в действительности это довольно рискованно.

Когда мы встаём в пробку на очередном светофоре, я вновь поворачиваю колесико магнитолы, отчего в салоне на мгновение воцаряется тишина.

— Мы можем поговорить? — спокойно, но настойчиво спрашиваю я, заранее зная, что не приму отрицательный ответ.

Крис неоднозначно пожимает плечами с невозмутимым лицом. Вновь напоминаю себе, что это лишь маска, защитный механизм, и мне нужно не раздражаться хотя бы в начале разговора.

— Есть необходимость? — холодно интересуется Крис, не отрывая взгляда от дороги, хотя мы стоим уже около трёх минут и продвинулись не дальше, чем на два метра.

— Да, — отвечаю я, стараясь не обращать внимание на его напускное безразличие.

— Тогда говори.

— Я знаю, что ты больше не контролируешь ситуацию, — в лоб говорю я, про себя решив, что искренность и прямота — наиболее быстрые варианты на пути к выяснению всего. — Ты можешь отрицать это, но я знаю. Вероятно, ты думаешь, что можешь легко всех обмануть, ведь ты великий и ужасный Кристофер Шистад. Но на самом деле твои руки постоянно трясутся, — не давая вставить ему и слово, быстро говорю я, — ты сильно мёрзнешь и потеешь. Я знаю, что это значит.

— Откуда тебе знать? — иронично выгибает бровь парень, всё ещё не глядя на меня, хотя я сверлю его внимательным взглядом.

— Наверное, ты считаешь меня совсем глупой, — с обидой замечаю я, — но всё это заметнее, чем тебе кажется. Вопрос времени, когда все станет понятно и Томасу. Разве он не говорил о реабилитации?

Крис злобно сжимает челюсти и наконец поворачивает голову. Сузив глаза, он смотрит на меня с непривычной обречённостью и толикой злости. Мне интересно узнать, что он думает, ведь выбить правду из Шистада практически невозможно.

— И что? — наконец спрашивает он, откинувшись на спинку своего сидения. В этом жесте столько слабого смирения, что мне почти физически больно. Его лицо искажается в непонятной гримасе, которую я не решаюсь трактовать, и он смотрит на меня из-под опущенных ресниц. При свете дня под глазами парня отчётливо виднеются голубые ручейки вен и кровеносные сосуды, просвечивающиеся сквозь тонкую бледную кожу. Его воспалённые, закусанные губы с застывшей кровью и ошметками кожи слегка приоткрываются в размеренном дыхании.

— Не знаю, — честно признаюсь я. — Просто позволь помочь. Я знаю, что мы не раз говорили об этом, но позволь помочь по-настоящему. Просто откройся мне, ладно?

Я интуитивно нахожу его руку, лежащую на коробке передач, и слабо сжимаю, готовая к тому, что парень оттолкнёт меня. Заглянув в его ореховые глаза, вижу внутреннюю борьбу, которая длится несколько секунд. Затем он обхватывает мою ладонь и медленно проводит большим пальцем по коже, мягко поглаживая. Я трактую этот жест как хороший знак.

— Ты же знаешь, что это невозможно? — спрашивает он, понизив голос. От обречённости в его тоне меня прошибает холодом. Его рука шершавая и холодная на ощупь.

— Знаю, — соглашаюсь я, — но если я уже всё знаю, то ничего и говорить не нужно, правда? Просто не обманывай.

Автомобиль впереди трогается, разрушая момент. Крис нажимает на газ, и машина сворачивает. До аэропорта не больше двадцати минут. Про себя я проклинаю целый свет, сетуя на то, что пробка рассосалась слишком быстро. Я так глубоко ухожу в мысленные ругательства, что сперва даже не замечаю: Крис всё ещё держит меня за руку. Его прикосновение кажется знакомым и чужим одновременно. Я привыкла к горячим, пахнущим никотином рукам, но сейчас это ладони сломленного человека с слегка подрагивающими пальцами и холодными кончиками фаланг. Его большой палец поглаживает мою ладонь в успокаивающем жесте, и на секунду становится смешно: это я должна успокаивать и поддерживать его. Я несильно сжимаю руку Криса, посылая ему невербальное сообщение, в значении которого и сама не уверена, затем бросаю на парня быстрый взгляд: уголок его губы растягивается в привычной полуулыбке.

До аэропорта мы доезжаем в молчании, но знаю, что разговор ещё и не закончен, и я не могу сесть в самолет, не решив все до конца. Крис паркуется, выпуская мою руку. От потери контакта в груди на мгновение становится больно, но я тут же подавляю это эгоистичное желание, понимая, что прикосновения отвлекают меня от сути происходящего и затуманивают рассудок.