– На нем давно не ездили, – между тем вставляет Скотт, прикуривая от зажигалки. С недрогнувшими мускулами на лице, он сюда вышел не для того, чтобы перекурить после секса и поболтать с Тео, который тут вот собрался спереть его байк. – Так откуда ты узнал про Малию? – все же начинает он, но неохотно, потому что ему больно.

– Мне это знакомо. Сперва бьются два сердца, – Рэйкен выдавливает гнилую усмешку. – А потом - бам - и ни одного. Ты был вправе знать, – пожимает он тогда плечами. Ему незачем врать, но Скотту все равно припоминаются их семнадцать.

– А что в Париже делал?

Тео снова усмехается. Двое ощущают, насколько он провонял кровью и безнадегой.

– Смотрел балет в Опера Гарнье.

– На твоем месте я бы не врал.

– А я на твоем рассказал бы Малии, что ты теперь вроде как полноценный оборотень с возможностью полного оборота.

Скотт напрягается. В конце концов, это Питер, но он вряд ли остался жив после того.

– Оборот не имеет значения, – сухо замечает он.

– Но не для нее. Я получил от Врачевателей больше полезного, чем ты думаешь. Плод тогда не прижился, потому что был достаточно силен. Но теперь ты альфа со способностью полного обращения, кто-то утроил твою силу не тебе на руку. Это значит, что…

– Ребенок убьет ее.

– Любой ребенок заберет ее силу. Но твой ребенок больше, чем она сможет отдать. Это нормально, койоту всегда что-то нужно взамен, потому ее мать и хотела ее убить. Вот только Малия другая. Такая же глупая, как и вы все. Как твой сынок Лиам, которому ты из отеческого долга все подтираешь сопли. Это в дикой природе волку нужна стая. Среди людей же выживают одиночки.

– Разве это не ты хотел быть частью этой стаи?

– Но не теперь. Нужно было время, чтобы это понять.

– Ты был бы уже мертв, если бы не Лиам.

– Но никому не было бы дела. В этом отличие. Я не трясусь за других. И я не умру ни за кого из вас. А она умрет за тебя. А ты за нее. Вы самоубийцы, это не несет смысла, который вы в эту свою жертвенность вкладываете.

– Это называется жизнью. Тебе однажды все надоест: съемные комнаты, дешевые консервированные бобы и сама мысль о том, что не к кому будет вернуться. Тебе здесь не рады, Тео. Но ты был честен, поэтому я готов помочь тебе. Забирай байк и уезжай, – Скотт тушит сигарету и кидает ее в жестяную банку. Он чувствует, что Малия проснулась, и хочет вернуться к ней.

Тео смеется. Глухо, что отдается в одну его почку. Всовывает горячий в сжатой ладони ключ в замок зажигания, он идет туго.

– Бесплатные рабочие руки при переезде и мамочкина стряпня? Позови меня, когда ваш сын закончит школу, чтобы я знал, что у вас все стабильно.

– Нет никакого единого свода правил или пошаговой инструкции, как стать счастливым.

– Так или иначе, твой скелет в шкафу не пустится в пляс. А ненаглядный бета прямо сейчас выдавит входную дверь, пытаясь подслушать, – Тео хмыкает, пока не оставляет ключ, байк и паркинг возле белых квартир.

Он все еще слишком умен, чтобы понимать, что семья - это не только общая днк. Хорошо или плохо, в болезни и в здравии, но всегда - пока смерть не разлучит нас (или пока детская комната не станет гостевой в уже чужом доме).

В конце концов, у него любая привязанность заканчивалась смертью.

========== долг третьего папочки ==========

Комментарий к долг третьего папочки

Немного повзрослевшей Элли для вас :)) Конец части уже за углом, следующая - про Стайлза и события четыре года спустя.

Лето выдалось сухим и удушающе знойным. Элли уже больше пяти, у нее летние каникулы, щенок ретривера по кличке Оттер в подарок от Лиама и обещание Стайлза забрать ее в Нью-Йорк после Дня независимости.

На ней вытертый комбинезон с одной соскочившей лямкой, короткие волосы слиплись от жары и перехвачены резинкой на затылке. Солнечные очки, которые она выпросила у Коры, спадают на нос. Папа отправил ее в супермаркет к Самиру на другом конце их улицы с растянутой на бельевых веревках выстиранной одеждой и фруктовыми развалами у стен, вручив пластмассовую корзинку и несколько десятков мексиканских песо.

– Не сворачивай на соседние улицы и в проулки между домами. Иди по главной дороге до магазина. Потом сразу обратно, или я отправлю с тобой Айзека, – сказал он.

– Мне уже целых пять лет, папа, – ответила ему Элли. – В середине третьего комикса «Гражданской войны» солдат Баки один-одинешенек обошел толпу на Штефанплатц - это в Вене, папочка, - когда его преследовала группа спецназа в толстых жилетках, как у предаконов. И у него, вообще-то, не было Айзека.

– Ты зазнаешься, – обиженно выдал тот, застегивая гавайскую рубашку на сыне. – Разве Стив Роджерс тогда не помог ему?

– Это был Капитан Америка, он уже надел костюм, и это все было потом.

– Все равно не думай ползти за приключениями по склону за супермаркетом, ты меня поняла? – добавила Кора, хватая Олби за ручонку. – После работы я отвезу вас к Дереку.

– Будем есть попкорн и чилийскую пиццу? Папа, а ты поедешь с нами?

– Ти подешь нами, – подхватил Олби, копая пуговицу на своем комбинезоне.

– Если пообещаешь, что вернешься обратно без своих рядовых происшествий, – закончил тогда Крис, позволяя малышу попутно схватить его за рукав.

И вот Элли оббежала весь супермаркет в поисках голубого сыра, клубничного йогурта и двух вилков брокколи для овощного суфле Олби, поболтала с Самиром о сахарозаменителях, прилипающих к кишкам, поставках свежих яиц и готовой лапше с копченым беконом на кассе и собралась домой. Здесь полдень, время обеда, поэтому пластиковых стульев возле дороги теперь больше, а мопеды с заглохшими моторами тянутся до самого супермаркета.

Оттер радостно вьется у ног. Никакая он не глупая собака, как сказал Дерек, но Элли все же приходится свернуть за ним в грязно-желтый переулок с облупившимися синими почтовыми ящиками.

– Оттер, – зовет она, пока не упирается в мусорные контейнеры с разбросанными повсюду банками и коробками из-под готовой еды. На протянутых между домами веревках сушатся белые простыни и детские ползунки.

– Что у тебя для меня, макоса? – за плечи ее вдруг швыряют в сторону, и она проваливается в чей-то рыхлый живот, мягкий, как мякиш домашнего хлеба в кафе Марии. Трое говорят быстро, на невнятном разговорном испанском. Один из них пахнет жженой резиной, и у него облезшее до мяса обгоревшее лицо, как у Уэйда Уилсона.

– Ничего, но в следующий раз я возьму для тебя хеллоуинскую маску Дэдпула. Ты что, не знаешь, что такое крем от загара?

– Что сказала? Еще слово, и я выстрелю тебе прямо между глаз, – он вытаскивает пистолет из-за тугой резинки и приставляет к ее лбу. Этот переросток сморщенный, как орк с плакатов в интернет-кафе. Толстяк с хлебным пузом и еще один все еще держат ее, пока орк Уэйд Уилсон срывает рюкзачок с ее плеч свободной рукой и вытряхивает из него содержимое: солнечные очки Коры, пластмассовые фигурки Росомахи и Грута и всю сдачу.

– Здесь пятьдесят песо и еще мелочь, ты мне соврала, макоса.

– Я не врала, я только сказала, что у меня ничего нет для тебя! Ты такой большой, разве тебя не научили, что воровать плохо? Это все не твое, быстро верни обратно, пока Бог не наказал тебя.

Орк Уэйд Уилсон вдруг выходит из себя и снова упирает в нее дуло. Из-за сходящей пленочной кожи его глаза совсем маленькие, как у крота. Снующий туда-сюда Оттер хватает его за штанину, когда он спускает пистолет к бьющейся жилке на ее шее.

– Пошел к чертовой матери!

Орк с силой отпинывает его, хлебный толстяк, который выглядит, как еле влезшая в костюм Черной Пантеры Итта Кэнди, сильно сдавливает ее запястья, чтобы она не дергалась.

– А ну-ка отпустите меня! Вы думаете, я вас боюсь? Черта с два! А ты, да, тебе говорю! Мне кажется, что кровь к твоему языку поступает из твоей задницы, потому что ты такое дерьмо несешь!

– Господи! Ты заткнешься, наконец?

Итта Кэнди зажимает ей рот своей потной мясистой ладонью, Оттер рычит, снова бросается к ногам, прокусывая штанину и ногу Уэйда Уилсона. И тогда это происходит. Орк взнывает, его облезшее лицо становится, как печеное яблоко. Он в пылу взводит курок и стреляет.