— Кто звонил?
— Научный руководитель.
Мадаленна не соврала. Она была уже у двери, когда мама поднялась со своего места и подошла к ней. Аньеза долго смотрела на нее, но она не отвела взгляда. Начиналась ее жизнь, со всеми правильными и неправильными решениями, и все ошибки, которые она была готова совершить, были тоже только ее.
— Ты ведь понимаешь, к чему все это ведет? — спросила Аньеза, поправляя складки на пиджаке. — Ты осознаешь, что назад пути, возможно, уже и не будет?
— Я понимаю. — она деликатно отодвинулась от поддерживающей руки и прямо поглядела на маму. — Но это мое решение, а разве ты когда-то могла упрекнуть меня в том, что поступала легкомысленно?
— Нет, — мама медленно покачала головой. — И от этого ситуация еще хуже.
— Может, — Мадаленна пожала плечами. — Но своего решения я менять не хочу. Это мое счастье.
— А что насчет его счастья? — долетело до нее, когда Мадаленна закрыла дверь.
Она вышла на знакомое крыльцо и успела подумать, что обязательно надо спросить совета у мистера Смитона — как ей поступить? Но теперь она была одна, начиналась ее самостоятельная жизнь. Она справится. Если ей выпали эти испытания, она справится. Мадаленна глубоко вздохнула и пошла к дороге, стараясь не смотреть на поле.
***
Мадаленна вышла из автобуса на знакомой остановке и осмотрелась. Лондон сильно изменился за то время, пока ее не было. Прошел всего месяц, но весна все-таки добралась и до столицы, медленно наполняя ее запахом новой травы, дождя и цветов из Ботанического сада. Она всегда срывала по пути несколько веток и отдавала потом мистеру Смитону, но в этот раз прошла мимо деревьев и вошла в студенческий сад. Мадаленна уже успела отвыкнуть от этой учебной суматохи, и она с трудом пыталась представить, как будет постепенно входить в учебный ритм. В Италии она тоже училась, постоянно писала какие-то лекции, ходила на выставки и слушала доклады, но там все было по-другому. Чувствовалась особая легкость, будто ей приходилось не ходить по земле, а перелетать с одного любимого места на другое. Тут Мадаленна почувствовала, как сама тяжесть города упала ей на плечи, и она будто бы сникла. Но нельзя было предаваться одному унынию, строго сказала она себе и расправила плечи. Утешение всегда приходило в забытье, а какое забытье было лучше учебы и работы? Надо было снова обзвонить своих учеников, назначить новые даты занятий и заняться курсовой. Год назад Мадаленна думала, что будет писать свое исследование по Тёрнеру прямо в теплицах, около магнолий и кипарисов, но случилось то, что случилось.
Она тряхнула головой и присела на скамейку. Надо было дать время свыкнуться с тем, что какая-то часть ушла вместе с мистером Смитон насовсем. Ушло ее беззаботное детство, в котором она могла жить беззаботно, надеясь, что добрый Волшебник разрешит все ее неудачи и поможет своим советом. Ведь, если так подумать, Филип и тут успел оставить свой последний урок — полагаться только на себя. Она так часто говорила, что самостоятельная, что ни от кого не зависит, а стоило родному человеку покинуть ее, как внутри что-то сломалось, и Мадаленна старалась нащупать металлический стержень, который держал ее столько лет и молилась, чтобы этим стержнем не оказался садовник. Иначе ее положение было плачевным. И ведь он не оставил ни письма, ни записки, ни секретного послания; нет, он ушел так, словно вышел из дома за продуктами, забыв ее предупредить. Сначала она злилась на него, потом тосковала, а потом поняла — если бы нашла хоть одно последнее письмо, написанное его рукой, сломалась окончательно.
Вокруг проходили студенты, и Мадаленна зачерпнула пригоршню воды из фонтана, стоявшего около скамьи. Надо было брать себя в руки и заниматься учебой, работой, чем угодно, только не давать себе пускаться в упаднические мысли. Мистер Смитон умер, но ей нужно было жить, потому что рядом с ней были еще любимые и родные, и она не имела права запираться в темной комнате и лить слезы — от этого никому легче не стало бы. Мадаленна посмотрела на знакомое желтое здание университета и улыбнулась — она никогда не думала, что то так сильно напоминает одно из итальянских палаццо: такие же светлые стены, такие же вытянутые окна и разноцветные витражи. Весенне солнце выглянуло из-за тучи, и она встала с места. Надо было найти Дафни, расспросить, что они успели пройти за это время; ей ни в коем случае нельзя было отставать от программы.
Мадаленна прошла в открытую галерею и встала около расписания, старательно рассматривая лекции на неделю назад. Мистера Гилберта нигде не было видно, и она несколько раз напомнила себе, что здесь была не Италия, даже не Портсмут и здороваться надо было без рукопожатий и желательно без улыбок. Это было даже интересно, напоминало какую-то занимательную игру — притворяться, будто они знают друг друга только как профессор и студент. Вчерашний поцелуй вспомнился очень не ко времени, и Мадаленна не успела спрятать смущенную улыбку — та теперь появлялась каждый раз, когда она вспоминала об Эйдине. Что могло ждать их дальше знали только Небеса, но она попыталась выкинуть из памяти слова Аньезы и повторила про себя, что все будет хорошо. Мадаленна взяла в руки программку, сообщавшую, что сегодняшним вечером состоится университетский вечер, посвященный обмену студентов, когда почувствовала, как кто-то ее окликнул. Она повернулась. Это был Марк, но вот Дафни рядом с ним не было, и Мадаленна подумала, не успели ли они рассориться. Но Дженсен был слишком довольным.
— Здравствуй, Мадаленна. — он улыбнулся и пожал ей руку. — Слышал, ты вернулась из Италии?
— Как видишь, — она улыбнулась ему в ответ. — Что было в университете?
— Ничего интересного, — отмахнулся он и посмотрел на программку. — Ты ведь будешь на вечере? Я как раз хотел послушать, как Гилберт рассказывает о Ломбардии и пинакотеке, а то в последнее время у нас были не лекции, а не пойми что.
— Но ведь мистер Лассинг тоже неплохой преподаватель. — она старалась не глядеть по сторонам, пытаясь высмотреть знакомый силуэт.
— Ага, а рак тоже рыба, — саркастично рассмеялся Марк. — Нет, может мистер Лассинг и неплохой преподаватель, только вот Дафни все лекции у него проспала.
— Кстати, где она?
— По-моему, в правом крыле, — оглянулся Дженсен. — Она вроде бы не сдала какое-то эссе, вот теперь пытается задним числом его досдать.
— Она надеялась, что ты поможешь отвлечь преподавателя, — в шутку укорила его Мадаленна. — А не будешь вести светские разговоры.
— А я уже, — подмигнул Марк, и они оба рассмеялись. — О, вот и Гилберт!
Мадаленна повернулась не сразу. Какое-то время она тщательно встряхивала пальто от пыли, потом разгладила складки на юбке и посмотрела в свое отражение — не покраснели ли у нее щеки? Мистер Гилберт стоял около двери деканата и о чем-то беседовал с одним из студентов ее группы. Молодой человек в роговых очках что-то горячо доказывал ему, а Эйдин внимательно слушал и не перебивал. Может быть, ее поведение и было не слишком осмотрительным, но Мадаленна не могла перестать любоваться Гилбертом. Ничто не шло ему так, как университет и любимая работа; что-то особенное загоралось в нем, когда он занимался любимым делом. И этого он мог лишиться только из-за нее самой, послышался неприятный голосок внутри, и она шикнула на него.
— Поймите, сэр, — говорил молодой человек. — Я не могу просто сослаться на то, что мистер Диквелл дал мне это издание и сказал, что там проверенная информация! Только в прошлом году в «Таймсе» опубликовали статью о том, что издательство «Магнус» фальсифицирует данные!
— Я понимаю, мистер Аберкромби, но дело в том, что других данных у нас нет. Придется менять тему. — Эйдин посмотрел на часы, и Мадаленна, сама не зная зачем, спряталась за фикусом; она снова ничего не слышала, кроме стука своего сердца. — Хотя… Вот что, зайдите ко мне завтра, у меня было несколько нужных статей, думаю, что-нибудь да подберем.
— Спасибо, сэр!
Мадаленна думала, что он пройдет мимо них, но Марк вышел из-за угла и встал прямо перед профессором. Ей тоже следовало выйти из своего укрытия, но она предпочитала смотреть на растение и усердно думать, почему у него такие сухие листья. Ее поведение начинало пугать ее саму.
