— Да, — радостно подхватил Эдвард. — Это мой старинный товарищ из Оксфорда, мы служили в соседних полках, потом встретились, разговорились… Впрочем, ты и сама понимаешь.

— Понимаю. А где мама? — спросила Мадаленна, не сдержавшись — от Аньезы она получила только короткую телеграмму о ее прибытии в Париж, но ей больше хотелось, чтобы мама ей позвонила. — Почему она не смогла ответить?

— Мама… — трубка замолчала, и Мадаленна снова услышала дыхание отца; ей было интересно, сможет ли он сказать ей правду. — Она уехала, дорогая. Мама слишком устала, поэтому решила съездить к подруге на несколько дней в Париж. Кстати, — перевел он тему. — Я звонил несколько раз в миланскую гостиницу, но тебя там не оказалось, а вчера выяснилось, что ты в Тоскане. Ты решила переехать?

— Не совсем, — она натянула провод, и телефон чуть съехал с гладкого дерева. — Я тут тоже по учебе.

— Одна?

— Нет.

— Вот как? — голос стал совсем неестественным. — Кстати, хотел спросить: почему тебя представили миссис Гатри? Ты успела выйти замуж?

Отец рассмеялся, но смех был таким же фальшивым, как и его непринужденный тон. Он страшился узнать правду, однако Мадаленна и подумать не могла, что Эдвард может заподозрить ее в чем-то нехорошем. Она ждала, что он ее спросит о чем-то еще, но отец молчал, и тишина была напряженной.

— Не совсем, просто так удобнее путешествовать по Италии, ты же знаешь, как здесь относятся, если мужчина и девушка путешествуют просто так. — она постаралась ответить в тон ему.

— Мужчина? Ты там не одна? — вся естественность слетела. — Но с кем?

— С одним преподавателем.

— Каким преподавателем?

— Очень хорошим. — она не собиралась открывать его имя. — Не беспокойся, живем мы в разных комнатах.

— Еще бы я начал об этом беспокоиться! — раздраженно фыркнули на том конце провода. — Твоя мама воспитала тебя достаточно хорошо, чтобы ты не заводила никаких пустых связей. Но как ты там оказалась? Что ты делаешь в Сиене?

— Мы съездили в наш дом. — после паузы сказала Мадаленна. — Там ничего не изменилось, все так же. Помнишь, — неуверенно начала она. — Как мы с тобой лазили за виноградом, а потом Флавио нас поймал и лишил тебя сладкого пирога? Я потом прокралась к тебе в комнату, принесла тебе пирог на белом блюдце. Помнишь это тарелку, там еще в углу была нарисована синяя птичка?

— Это Гилберт. — перебил ее Эдвард, и Мадаленна лихорадочно дернула провод телефона. — Это ведь он?

Теперь пришла пора молчать Мадаленне. Она надеялась, что отец поймет ее, надеялась, что он не воспримет ситуацию так, как можно было ее понять в обычной пошлости, ведь они всегда по-особому чувствовали друг друга. Оказывается, в глубине души она все еще надеялась, что отец вспомнит о своем обещании свозить ее в Италию, но он обратил внимание на то, на что обращали внимание все. Но не мог же он действительно подумать самое отвратительное, самое ужасное! Не он, который всегда понимал ее с полуслова, читал все ее мысли, как открытую книгу! И как могла та прочная, сильная связь исчезнуть, стоило ей вернуться в то место, где был их дом?

— Я не собираюсь отвечать на подобные вопросы.

— Мадаленна!

— Скажи, пожалуйста, сколько раз мы с тобой писали наш «итальянский маршрут»? — вопрос вырвался из нее сам. — Сколько раз ты обещал, что мы вернемся в Тоскану все вместе, сколько раз я верила этому?

— Мадаленна, так было нужно. — вяло ответила трубка.

— Я понимаю, — кивнула она. — Это действительно было нужно, иначе те дни в доме Хильды я бы не перенесла. Но сейчас, когда мне двадцать один год, когда я наконец-то счастлива, ты не имеешь права задавать подобные вопросы. — отец хотел что-то добавить, но она его прервала. — Я в Тоскане с благородным, замечательным человеком, которого, скрывать не буду, люблю. Я счастлива в этой поездке, и я не хочу, чтобы на его месте был кто-то другой.

— Ты еще слишком мала, чтобы жить… — он запнулся, и Мадаленна как на киноэкране увидела, что он машет рукой, пытаясь подобрать нужное слово. — Вот так! Быть в каких-то гостиницах, называться дурацкими именами! Ты — Мадаленна Стоунбрук, ты не можешь просто слоняться по Италии в сопровождении непонятного типа!

— Во-первых, он не тип. — твердо проговорила она. — Во-вторых, не надо ставить мне в упрек это имя, я и так старалась поддерживать его авторитет всю жизнь, пока мы с мамой задыхались в этом сыром поместье. А касательно того, что я слишком мала, — она замолчала, и обидные воспоминания прошлого роем полетели и окружили ее со всех сторон. — Почему-то ты не думал об этом, когда оставил нас с мамой одних в этом проклятом доме. Я не была слишком мала, чтобы выслушивать все упреки, я не была слишком мала, чтобы прислуживать Хильде, но тебя это не волновало, ты просто уезжал.

— Мадаленна, — она слышала в его голосе усталость, но самое страшное было то, что ее это не трогало. — Так было надо, пойми меня. Пожалуйста.

— А сейчас так надо мне. — спокойно возразила она. — Я счастлива, мне хорошо, и я полагала, что мое поведение было достаточно красноречивым, чтобы ты не волновался за мою репутацию и честь семьи.

— Мадаленна, я не то имел в виду!

— Папа, — было еще только утро, но Мадаленна уже и сама почувствовала страшную усталость, будто всю ночь не спала. — Мне надо идти, позвони, пожалуйста, позже.

— Еще одно, — умоляющим тоном произнес Эдвард; она снова взяла трубку, отец молчал. — Ты хоть счастлива с этим человеком? — неожиданно спросил он.

Мадаленна замерла. Что она могла сказать, кроме правды?

— Да.

— Хорошо. — голос его был невозмутимым, и она поняла, что он сдерживал в себе все эмоции. — Если ты снова поедешь в другой город, позвонишь мне?

— Конечно. — Мадаленна уже хотела положить трубку, как вспомнила свой вопрос и подпрыгнула на месте. — Папа! Папа, подожди!

— Что такое?

— Папа, а ты случайно не звонил мистеру Смитону? — трубка молчала. — Как он, что с ним? Он сказал, что собирался прислать мне чемодан по почте, но я так ничего и не получила, а звонить он запретил. Так ты не знаешь, что с ним?

— Чемодан? — внезапно севшим голосом спросил отец. — Коричневый?

— Да.

— С золотой пряжкой?

— Да, да!

— Господи, — прошептал Эдвард, и Мадаленна услышала, как громко у нее бьется сердце.

— Что? Папа, что случилось?

— Ничего, — помолчав, пробормотал отец. — Просто у меня кофе ушло, ты ведь знаешь, я никогда не умел варить его так, как твоя мама… С твоим садовником все хорошо, — она слышала его голос нечетко, будто он отвернулся от телефона. — Я с ним недавно говорил, он просто очень занят новым собранием в свое клубе, вот и не отвечал. Ладно, дорогая, мне пора, иначе я эту плиту вовек не отмою. Целую тебя!

— И я. — ответила Мадаленна громким гудкам.

Она улыбнулась метрдотелю, отдала телефон и пошла к веранде. И Эйдин, и отец — все они говорили, что с мистером Смитоном все хорошо, однако Мадаленна знала — ложь, ложь, ничего, кроме лжи. Она всегда чувствовала Филипа Смитона, понимала, когда ему становилось нехорошо, иногда прибегала ровно вовремя, когда сердце старого садовника сбивалось с привычного ритма. Неприятный голосок начинал зудеть у нее над ухом, вереща, как комар: «Опасность, опасность!», и тревога сворачивалась неприятным клубком в желудке. Мадаленна села за стол, обдуваемым ветром, но на еду смотреть не могла. Ей надо было знать, что с мистером Смитоном все хорошо. Она подозвала официанта и попросила его набрать номер с бумажки — этот номер ей написал садовник, когда они впервые познакомились, и с тех пор бумажка всегда была рядом с ней, как вроде талисмана. Она смотрела на покачивающиеся цветы магнолии, даже сорвала один апельсин, так и просившийся в руки с ветки, но вся она была напряжена, как согнутая железка — с мистером Смитоном все должно было быть хорошо. Он единственный, кто не мог ее оставить.

— Mi dispiace, signora Guthrie, ma quella linea è occupata. («Прошу прощения, миссис Гатри, однако та линия занята.»)