Мадаленна выпрямилась и осторожно высбодила правую руку. Будить его она не хотела, вся ситуация стала бы слишком двоякой, но и позволять ему мучиться она тоже не желала. Она помнила, как в детстве, когда плохо спала, мама проводила рукой по ее лбу и целовала, и тогда страшный сон уходил. Такого, конечно, Мадаленна позволить себе не могла, но, пока разум вовремя не приказал ей остановиться, она осторожно положила свою руку ему на лоб и легко провела, словно снимая невидимую тень. Эйдин вздрогнул, и Мадаленна замерла, а потом вдруг повернулся к ней, и она услышала его мерное дыхание. Она зачем-то приложила ладонь к своей щеке и беззвучно передвинулась на другой край дивана; ночь обещала быть спокойной. Пилигримы нашли свое сокровище.
Комментарий к Глава 27
надеюсь, вам понравилась глава). спасибо за прочтение, буду очень рада вашим комментариям и мнениям ( а автор продолжает выкладывать главы глубоко ночью, потому что ведь так гораздо интереснее!).
p.s. мне кто-то из дорогих читателей писал о сериале “синяя книга”, так вот, посмотрите, это отличный проект! *** не пасхалка ***
========== Глава 28 ==========
Комментарий к Глава 28
я буду очень рада и благодарна, если вместе с кнопкой “жду продолжения”, вы напишите пару слов о главе, спасибо! приятного чтения!
Часы на главной площади пробили пять часов утра, и на полу, в дальнем углу, зашевелился квадрат света. На стене все еще мелькали тени от уличных фонарей, но скоро их должны были погасить, и вся улица стала бы постепенно наливаться светло-бежевым. Было раннее утро, и даже птицы еще молчали, изредка издавая какой-то звук в пустоту, однако лампа на его столе уже горела, а стук печатной машинки был слышен даже за закрытой дверью. Еще один исписанный лист аккуратно лег в небольшую корзину, и он пометил его цифрой «десять». Профессор искусствоведения, Эйдин Гилберт, уже час сидел за новым докладом, и впервые за долго время писал не отрываясь. Его мысли сами по себе ложились ровными строчками на бумагу, и ни разу он не нажал на длинную кнопку, которая бы зачеркнула все написанное, и ни разу он скомкал лист и не прицелился им в мусорную корзину. Доклад о картине Тициана писался как будто бы сам по себе, и Эйдин только успевал записывать за собой те строчки, которые появлялись из головы. Предложение выступить еще раз с докладом появилось спонтанно — просто на одном из ужинов, которые стали устраиваться после каждой экскурсии по городу, один из профессоров пинакотеки — сеньор Дальваре, — предложил ему написать работу о Тициане, пока они все еще находились в Милане и выступить с ней в один из дней. Эйдин по старой привычке подумал, что ему это неинтересно и уже хотел вежливо отказать, как внезапно решил, что ему это интересно. Ему действительно нравились тонкие линии Тициана, нравилась причудливая игра света и тени на работах мастера, и в конце концов, он вспомнил, как был влюблен мальчишкой в прекрасной лицо Мадонны картины того же Тициана. Почему бы и нет, подумал Гилберт и дал свое согласие.
Он ожидал, что работа будет долгой и муторной. Он опасался, что уже забыл, как это гореть своим собственным исследованием, он надеялся, что сможет правильно подобрать материал к своей работе, чтобы доклад не звучал слишком сухо и при этом не слишком фамильярно. Когда-то в одном издании написали, что «у Эйдина Гилберта выработался удивительный стиль написания оценочных работ», и ему оставалось скрестить пальцы, что этот стиль и правда был, и что он его не потерял. Несколько раз он садился за машинку, и каждый раз вырывал все написанное и рвал на мелкие куски, после чего комната казалась припорошенной снегом. Несколько раз он выходил из своей затворнической кельи и порывался позвонить сеньору Дальваре и сказать, что лучше ему найти на эту работу кого-то другого. Но все это было ребячеством, дурным тоном, совсем недостойным профессора искусствоведения Эйдина Гилберта, который занимался исследованиями по этой теме вот уже больше пятнадцати лет. Впервые за несколько лет ему не захотелось подвести то товарищество, которое так верило в него. А потом какая-то сила понесла его, и строчки стали складными и гармоничными. Общество искусствоведов в Италии несколько отличалось от привычного ему лондонского. Может быть, он просто не успел познакомиться со всем высшим светом, или искусство здесь, начиная с четырнадцатого века, жило отдельной от света жизнью, но так или иначе, здесь Эйдин чувствовал себя гораздо свободнее. Ему снова хотелось писать, снова хотелось верить в идею совершенства, снова хотелось работать над трактатами — ему снова хотелось жить той жизнью, которая закончилась десять лет назад. Здесь не было излюбленных в Лондоне сплетен о высшем свете, здесь никто не спрашивал его об искусстве просто для того, чтобы его спросить. Нет, здесь знали его имя и желали знать, что он думает о докладе Фражуа о Кандинском, и почему он так и не написал ни одной биографии художника. Он снова чувствовал себя рыбой, которая наконец вернулась в любимое море. Снова хотелось дышать, творить. Поэтому Эйдин каждый раз возвращался в свой кабинет, запирался и начинал печатать по новой. Выходить стало только тогда, когда он вернулся к своему излюбленному методу. Писать о великом мастере получалось не сухо и уважительно только тогда, когда он представлял его живым человеком. То, о чем говорила Мадаленна, занимало его еще несколько лет назад, и каждый раз, когда он начинал новую монографию, Гилберт пытался представить, как жил этот гений. Неужели он мог просто смотреть на людей, просто спать и есть? Единственным отличием от прошлого, было то, что теперь с этими мыслями постоянно соседствовал образ мисс Стоунбрук.
Он всегда чувствовал ее присутствие; даже когда Мадаленны не было рядом с ним, ее образ всегда вышагивал около него по широким улицам, сидел рядом в кресле, наблюдая за работой и обязательно давал советы, как и что лучше написать. Мадаленна сама была Италией, она в ней растворялась, но не терялась. Что-то новое загоралось в ее глазах каждый раз, когда она слышала итальянскую речь, а когда она сама начинала не бегло, но старательно говорить на итальянском, ее голос звучал по-особенному торжественно и звонко. Гилберт поймал себя на мысли, что ему нравилось наблюдать за ней. На экскурсиях, когда Мадаленна слушала неторопливый рассказ про семьи, населявшие Милан и всю Ломбардию, на конференциях, когда она, нахмурившись, слушала докладчиков и иногда недовольно мотала головой, а иногда что-то быстро записывала в блокнот. Ему нравилось видеть ее осторожно подбиравшейся к своему счастью, а в Италии она была к нему близка как никогда. Горный воздух вкупе с приятным соседством Адриатического моря благотворно влиял на нее, и она стала чаще улыбаться, смеяться, и привычное мрачное выражение, всегда сопровождавшее ее, исчезло в одну минуту.
«Гармоническое сочетание тонких черт в лице героини Тициана Мадале…»; печатная машинка вздрогнула, и Эйдин вытащил лист из подставки. Он уже достал ручку, чтобы зачеркнуть ошибки, но потом отложил бумагу и встал из-за стола. Спать ему не хотелось, и он посмотрел за крыши вытянутых палаццо — там за красной черепицей виднелись туманные горы, и их вершины терялись в облаках. Скоро должно было светать, и Гилберту вдруг захотелось уехать из Милана, из этого зачарованного места, где все было по-другому, и один вид гор и желтых домов заставлял его думать о том, о чем думать было нельзя. Это было неправильно. Это было нехорошо и недостойно самого его, и он это понимал. Эйдин провел рукой по взъерошенным волосам и почувствовал, как воротничок рубашки впился в шею. Он всегда надевал эту рубашку, когда садился за доклад. Себе он каждый раз говорил, что эта рубашка сама попадалась ему под руку, но на самом деле мягкая фланель все еще помнила объятия Мадаленны, и от этого рука сама тянулась к ней. Эйдин дёрнул себя за воротник и быстро открыл окно. Свежий воздух растрепал листы, лежавшие на столе, но Гилберт даже не заметил этого. Рывком он высунулся в окно и поглубже вдохнул; он дышал, дышал, хотя скорее бы пожелал и совсем задохнуться, только не возвращаться в этот номер, к тем чувствам, на которые он права не имел.
