Аньеза любила Эдварда. Мадаленна знала это, видела в каждом взгляде и не ревновала. Она понимала, что каждый раз, когда отец приезжал на пристань, им нужно было побыть одним и просто помолчать. Но что-то сломалось в них, и теперь взгляды они кидали сквозь друг друга, а за столом обычно общались о погоде или молчали. Но тишина эта была гнетущей, словно они оба выжидали время, когда можно будет встать и уйти в свой собственный мир. Мысли веселья не добавляли, и каждый раз, когда Мадаленна начинала дремать, тревога ее пробуждала и заставляла смотреть в темное окно. Возможно, если бы они поехали в Италию все вместе, тогда бы они были счастливы, но здесь она была одна, отец в Лондоне, а мать — в Париже. Будто родители и не хотели ничего налаживать. Они могли все еще любить друг друга, но они больше не были счастливы, и никакие силы здесь не могли помочь.
— Да, Линда, — послышался вдруг знакомый голос, и она вытянула голову. — Да, я понимаю. Нет, я не думаю, что должен был звонить каждый день. Ну, разумеется, — после паузы продолжил голос. — Джейн я звонил каждый день. Потому что она моя дочь. Линда, я не хочу продолжать глупый разговор.
Подслушивать чужие разговоры было неприлично, но она все равно продолжала вытягивать шею как жираф. Она знала, что мистер Гилберт любил свою жену, и даже если между ними и могло возникнуть некое взаимопонимание, то те годы брака, которые они прожили вместе и общую дочь ничто не могло стереть. Но ведь Линда не любила своего мужа, не ценила ни его заботы, ни любви, ни внимания, так зачем ей был нужен он. Мадаленна старалась говорить себе, что так думать нельзя, что это безнравственно — любить чужого мужа, но все возражения отступали прочь, когда она чувствовала тепло его руки и видела его улыбку. Шаги раздались около нее, и она постаралась поудобнее устроиться на диванчике, но покрывало запуталось у нее в ногах, и Мадаленна свалилась с насиженного места. Потирая ушибленную ногу, она неразборчиво проворчала и положила подушку на ковер. Шаги затихли рядом с ней, и она открыла книгу. Гессе нельзя было назвать оптимистичным автором, но для ее меланхолического состояния лучше книги придумать было нельзя.
Мистер Гилберт замер около ее дивана, и она чувствовала ель, табак и немного терпкий аромат хереса. Он ничего не сказал, прошел вглубь холла и оперся на спинку дивана. Тишину нарушало только пение пересмешника и шум переворачивающихся страниц. Тревога постепенно уходила, ее вытеснило удивительное чувство уюта.
— Вы не спите? — его голос звучал негромко.
— Не могу уснуть. — пояснила Мадаленна, переворачивая страницу. — Так иногда со мной бывает, обычная бессонница.
— Думаю, Гессе не лучший помощник в этом деле, — она слышала его усмешку. — Мне кажется, он слишком пессимистичен.
— Не согласна, — она потрясла книгой и получше укуталась в покрывало. — Начинаешь читать и понимаешь, что собственная жизнь не так уж и плоха.
— Я могу присесть? — с одобрительного кивка он подал руку, и они оба уселись на диван. — Вы так быстро ушли, я боялся, что вы потеряетесь.
— Мне кажется, — она позволила себе улыбнуться. — Вы еще в прошлый раз увидели, что я никогда не теряюсь.
— К счастью.
Они сидели, соприкасаясь плечами, и молчали. Тишина окутывала их, сближала, и они не противились. Внезапное желание быть всегда рядом с ним, касаться его руки, склонить голову на плечо, возникло в ней, и она посильнее сжала книгу в руках. Такого желать было нельзя, но если Линде было все равно, то почему она, Мадаленна, была обязана страдать и не позволять себе быть с тем, кого она любила.
— И часто вы так сидите? — его руки снова были сцеплены в замок, Эйдин смотрел строго вперед.
— Раньше раз в неделю, а в последнее время — нет. — она пожала плечами, и покрывало упало на пол; он поднял его и снова накинул ей на плечи. — Просто волнение, поездка… Все вместе. Ничего, — она привстала с места и положила книгу. — Я выпью снотворное и засну. Спокойной ночи, мистер Гилберт.
В конце концов завтра ничего особо важного не было, и даже если она проснется вечером, ничего страшного не случится. Она будет спать и не видеть ничего, кроме пустоты и черноты. Ей казалось, что она это уже прошла, но никогда не было поздно вернуться к старым привычкам. Она хотела уже взять ключ со стола, как ее мягко потянули назад, и Мадаленна оказалась снова сидящей на диване. Минуту они смотрели друг на друга, а потом Гилберт опять провел рукой мимо лица, сгоняя невидимый морок.
— Не надо вам никакого снотворного, — медленно выговорил он. — Это страшная вещь, к которой можно привязаться. Поверьте, вы заснете и так.
— Я уже пробовала, — упрямо покачала головой Мадаленна. — Но не получилось. Правда, в снотворном ничего страшного нет.
— У вас не получилось, потому что вы были одни, — и заметив ее выражение лица, он улыбнулся и отвернулся. — Вчера вы же спокойно заснули, так?
— Мистер Бруни действовал успокаивающе. — согласилась Мадаленнаю
— Надеюсь, у меня получится не хуже. Знаете, — он примял подушку и устроился поудобнее. — Когда я не мог уснуть, и мы с братом учились в университете, я просил рассказать его какую-нибудь скучную историю. Джеймс монотонно что-то говорил, и в конечном итоге мы засыпали оба. Так вот, — он снов поправил покрывало, и Мадаленна едва удержалась от того, чтобы коснуться ее щекой. — Что вы предпочтете услышать — историю, почему у дикобраза коричневые иголки, или как долго длилась битва при Геттисберге?
— Что ж, — усмехнулась она. — Я обожаю животных и интересуюсь историей Американского Юга. Рассказывайте обе, и я с интересом их выслушаю.
— Серьезно? — он скептически выгнул бровь, но Мадаленна бесстрастно рассматривала потолок. — Какой вы увлекающийся человек!
— Да, это одно из моих достоинств.
— Не сомневаюсь. Тогда, — он осмотрелся и хлопнул в ладоши. — Я расскажу вам, как делались стулья в старину. — она пробурчала что-то невнятное. — Даже не думайте возражать, лучше обопритесь о подушку и слушайте. Первый стул появился у древних египтян. Чаще всего он являлся предметом роскоши, богато декорировался, однако был совершенно неудобным — у него была всего одна ножка.
— Так вот, значит, откуда пошло выражение: «Сидеть на двух стульях». — откликнулась Мадаленна, и Эйдин недовольно посмотрел на нее.
— Мадаленна, вы должны засыпать, а не слушать.
— Так что же поделать, если из вас такой интересный рассказчик?
— Благодарю за комплимент. Так вот, у стульев были богато инкрустированные стенки, они делались из самых дорогих пород дерева…
Сначала Мадаленна не хотела засыпать из-за принципа. Ей хотелось сидеть всю ночь с открытыми глазами и безмолвно говорить: «Видите? Не получилось», после чего встать и выпить наконец заветно снотворное. Но голос мистера Гилберта был таким спокойным, добрым, успокаивающим, что желание вскочить с места постепенно уходило. Мадаленна сидела на месте, сжимая его руку и прислушалась к той ерунде, о которой Эйдин говорил таким серьезным тоном, будто читал лекцию о стандартах классицизма. Он не отнимал руки, и когда наконец ее веки стали тяжелыми, и она склонила голову на подушку, его голос стал тише. Но он не ушел. Сначала он говорил о стульях, потом Гилберт стал говорить о диванах, а когда дремота наконец пришла, Мадаленна слышала что-то отдаленное о фромугах. Ее больше не била тревога, она не бежала куда-то в своем сне и не старалась от кого-то спастись. Когда она в полусне положила голову ему на плечо, то почувствовала лишь краткое напряжение, а потом Эйдин осторожно потянулся за ее книгой, и Мадаленна окончательно заснула.
Проснулась она ночью только один раз — когда покрывало упало на пол, и Мадаленна почувствовала свежий воздух из окна. В холле было темно, но за окном проступали утренние сумерки. Сначала ей показалось, что она одна, и все что произошло было игрой ее расшатанного воображения, но мистер Гилберт был рядом с ней — они так оба и заснули на диване, оперевшись друг на друга и не разняв руки. Мадаленна приподнялась на руках и вгляделась в его лицо. Во сне Эйдин был спокоен и печален — ему снился не самый приятный сон, она это знала. Он не так много рассказывал ей о своем брате, но Мадаленна знала, как это — когда во сне являлись призраки прошлого. Судорога дернула его щеку, и он глубоко вдохнул. Он так долго бдил ее сон, неужели и она не могла сделать что-нибудь для него?
