— È ancora un esperto d’arte? («Это все еще искусствоведы?»)

— E chi altro? («А кто еще?»)

Голоса слабо прозвучали, и она даже не стала обращать на них внимания. Библиотека была прекрасной. Книжные полки из красного дерева занимали все стены и поднимались до кружевного потолка, с которого свисала хрустальная люстра. Однако днем ее не зажигали, и все пространство было освещено электрическими фонарями в форме свечей. Полки были слишком высокими, и кто боялся залезать на передвижные лестницы, мог подняться по ступеням и попасть на второй этаж — там была точная, но уменьшенная копия опоясывающей галереи. А сколько здесь было книг! Тысячи, десятки тысяч, и все это были редкие издания, которые едва можно было касаться рукой. Дамиани, Скот, Буридан — все средневековые философы были здесь. Длинный ряд скамеек продолжался до другой двери в конце комнаты, все столы были сделаны как бюро — с откидными крышками, и на каждом лежала стопка бумаги и чернильница. Мадаленна была не одна, несколько пожилых мужчин, и две женщины сидели за скамейками и внимательно переписывали из больших книг в толстые тетради. Один мужчина строго посмотрел на нее из-под очков, но когда она бесшумно разложила свой доклад и снова принялась перечитывать, суровость исчезла, и на его месте Мадаленна заметила интерес.

Джорджоне. Его годы жизни. Основная структура его произведений. Особенности стиля мастера. Мадаленна старалась все повторять, но чем больше она проговаривала про себя, тем больше путалась. Она вспоминала годы жизни автора и забывала дату написания картины «Юдифь», Она помнила город, в котором родился мастер и не могла сказать, какой техникой писал художник. Мадаленна повторяла про себя одно и то же, забывая тут же, что недавно проговорила. Так было всегда, когда она шла на экзамен или выступление. Особо она никогда не нервничала, но вот провалы в памяти имели хроническую методичность. Она снова обхватила голову руками и беззвучно зашептала год написания «Бури».

— Сеньорина, — раздался сзади нее негромкий голос; она повернулась и увидела того мужчину, который было строго на нее посмотрел. — Лучше идити подышите воздухом или посмотрите на картины. Не мучьте себя.

— Я слишком громко шептала, — извинилась Мадаленна. — Прошу прощения.

— Не в этом дело, так вы только разнервничаетесь. — мужчина улыбнулся. — Идите, погуляйте, и, поверьте, все само по себе вспомнится.

Поколебавшись, Мадаленна отложила доклад, и тихо пробомортав благодарность, вышла из библиотеки. Толпа педагогов и профессоров схлынула так же неожиданно, как и появилась, и в коридоре она оказалась одна. Какое-то время Мадаленна просто стояла у большой арки и смотрела на небо — там появились первые облака, но не дождевые, а от жары. Голоса глухо разносились по остальным кабинетам, и она впервые ярко ощутила принадлежность к искусству. И дело было не в ее профессии, не в том, что она училась на факультете искусствоведения, просто рядом с чистой гениальностью нельзя было быть равнодушным. Искусство, если оно было настоящим, трогало каждого, заставляя чувствовать себя то в Древнем Риме, то в Античности, то на старом маяке в шестнадцатом веке. Оно переносило во времени, потому-то оно и было вечным. Мадаленна неспеша шла по гулкому коридору и даже не думала, куда ей следует поворачивать. Отовсюду слышались голоса, даже если она потеряется, сможет спросить дорогу у любого, кого встретит. Длинный светлый коридор закончился, и она снова поднялась по мраморной лестнице, а когда посмотрела вперед, то в который раз не поверила своим глазам.

Беллини, Тициан, Рафаэль, Греко — и все это были не репродукции, это были настоящие холсты, которых художники касались своей рукой. Холод пробил Мадаленну, когда она полошла поближе К «Обручению девы Марии» Рафаэля. Спокойные оттенки, насыщенные цвета, исключительная чистота линиий — все это выдавало руку мастера. И все равно Мадаленна с трудом верила, что человек, способный написать такое, мог действительно жить, есть, пить. Этот великий мастер тоже мог думать о чем-то будничном, мог спорить о плате за комнату, мог критически смотреть на свой холст и что-то зачеркивать. Она вдруг почувствовала, что дышать стало труднее, и мысли все стали густыми, как патока. Мадаленна стояла рядом с Величием и с трудом представляла, что подобное вообще когда-то могло существовать. И все же она стояла рядом с этим доказательством, могла дышать около него, могла рассмотреть небольшие трещины от времени. Она шагнула назад, когда почувствовала холодный пот. Надо было посмотреть на что-то не такое внушительное. Надо было отвлечься. В пинакотеке находились еще и любимые ею пейзажи, и она смогла перевести дыхание рядом с пасторальным видом на деревню. Беллото был не менее известным художником, но рядом с ним она смогла прийти в себя, смотря на мастерски выписанное голубое небо, ветки деревьев, небольшие дома и шпиль церкви, устремленный вверх. Беллото писал Италию, но пейзаж напомнил Мадаленне о родном Порсмуте, и приятные воспоминания немного потянули за собой. Помнится, во время ее второй встречи с Эйдином, они проходили мимо ровно такого же пейзажа.

Сзади раздались шаги, но Мадаленна не повернулась — кроме нее в пинакотеке были и другие посетители, а она не хотела отвлекаться. Ей еще нужно было обязательно посмотреть на «Тайную Вечерю», и она не хотела потерять то настроение. Это был не страх, но трепет и уважение, и Мадаленна начинала понимать восторг пилигрима, наконец отыскавшего свое сокровище. Шаги затихли рядом с ней, и что-то знакомое толкнуло ее внутри — она начинала узнавать Гилберта по шагам. Несколько минут они оба молчали, а потом он тихо произнес:

— Я знал, что найду вас около пейзажей.

— Они успокаивают. — ответила она, не поворачиваясь. — В детстве я думала, что если подойти к картине совсем близко и посмотреть за верхушки деревьев, то можно оказаться внутри холста.

— Я пытался проделать то же самое с зеркалом.

Гилберт подошёл поближе, и Мадаленна незаметно посмотрела в его сторону; сегодня он был в сером свитере, и мало кому шел этот цвет так, как ему. Он смотрел на пейзаж спокойно, без того восторга, который бурлил в ней, однако ей показалось, что привычного холода, появлявшегося каждый раз, когда она заговаривала об искусстве, больше не было.

— Я думал над вашими словами, — проговорил он. — Которые вы сказали мне во вторую нашу встречу, ну, помните, — он повернулся к ней, и Мадаленна не успела спрятать улыбку. — Когда я благополучно застрял в лесу? — она кивнула. — Вы тогда сказали, что искусство — не фальшивка, а, наоборот, оно запечатлевает вечность. Так вот, я склонен думать, — она склонила голову набок и прищурился, — Что вы были правы.

— Неужели?

— Ваш сарказм замечателен, и, так и быть, я его заслужил. — в его глазах снова появились лукавые огни, и Мадаленна постаралась присмотреться к верхушкам деревьев на картине. — Представляете, какой подвиг вы совершили?

— С трудом, мистер Гилберт.

— Вы заставили абсолютного циника снова увериться в том, что он делает.

Она часто читала о подобном, но никогда не думала, что такое и произойдет с ней. Мадаленна вовсе не старалась изменить мистера Гилберта, она заставляла думать его по-другому, ей было просто бесконечно жаль, что такой умный и талантливый человек потеряет свой смысл в жизни. Искусство заставляло его двигаться, греть идеей, ведь иначе зачем он так долго занимался этим — мог просто поступить на юридический и заниматься разводами с разделом имущества. Но когда-то Эйдин любил каждую картину, каждый лист на холсте, выписанный кистью, и ей было физически больно от того, что эта страсть могла исчезнуть. Он пристально смотрел на нее, а она думала. Мадаленна действительно любила этого человека, просто пора влюбленности настала не сразу. Она боялась признаться в этом, потому что понимала — он уйдет так же, как и все другие. Однако ее чувство переменить было трудно — она любила и была готова бороться за него до конца.

— Я не пыталась изменить вас, мистер Гилберт, — медленно начала она. — Я не хотела, чтобы вы стали другим, чтобы вы соглашались со мной. Мне не хотелось потерять вас и ваш интерес. — он чаще всего брал ее за руку, а в этот раз на это решилась она: Эйдин руки не отдернул. — Я знала, что вам важно это и не хотела, чтобы вы потеряли то, что вам так дорого.