Тихо ругаясь и обещая себе, что она больше в жизни не притронется к этим зеленым пузырькам, она быстро вынула ключ из двери и вышла в коридор. Позабыть цель поездки. Не забыть прогулки, экскурсии, позволить себе поспать до того, как даже французские туристы вылезут и з постелей и потянутся за второй чашкой кофе и при этом всем забыть, что она должна выступать на конференции. Мадаленна ругала себя не щадя. И это была она — та, которая постоянно говорила, что помнит все, что сдавала все работы до срока и позволяла презрительно смотреть в сторону Эффи, когда та начинала оправдываться за невыполненное задание. Но она и правда забыла. Мадаленна позабыла обо всем на свете, как только услышала знакомый язык, и незнакомая нежность, трогающая до слез, начала появилась где-то внутри нее. Она была не на конференции, она была у своей любимой бабули, она чувствовала тепло передника Марии в каждом фартуке торговки лимонами, она слышала знакомый смех в голосе каждой женщины, которая выглядывала из узких окон, ей хотелось дотронуться до каждой наволочки, висящей над кадками с цветами, потому что те были такими же, что и в доме Марии. И даже если и Мадаленна ругала себя, в душе она все равно не могла сдержать подступавшую радость, и на каждый укор ее неосмотрительности и безответственности она отвечала сияющей улыбкой. Она сбежала по лестнице, чуть не зацепившись пальто о кружевные перилла и мельком увидела в зеркале холла выражение своего лица. То сияло. И страха больше не было. Она постаралась укоризненно покачать головой и сурово свести брови, но отражение фыркнуло ей в лицо и звонко рассмеялось. Мадаленна махнула рукой и уже подошла к двери, когда у порога ее нагнал портье.

— Сеньорина… — начал он, но она отмахнулась.

— Извините, но я очень опаздываю.

— Сеньорина, — продолжал он. — Это звонят из пинакотеки, просят вас.

Пинакотека. Святая Мария, неужели она пропустила свое выступление, и теперь позор настигнет ее со всем ужасом? Мадаленна уже представляла эту идиотскую ситуацию — она прибегает к воротам музея, пробирается в зал и видит пустые столы, отодвинутые стулья и целую кучу разорванных бумаг. Она все пропустила, и ее наверняка выгонят из университета и разочаруются без права на оправдание. Ком в горле появился не внезапно, она ждала его, и, тем не менее, Мадаленна с тоской посмотрела на кувшин с водой. Сбежать бы сейчас обратно в номер, закрыться на ключ и сесть под одеяло, ждать, пока все само не пройдет. Она почти чувствовала тепло пледа и прохладу полушек, но внутренний голос проснулся раньше, чем она сделала шаг назад. Неуспевающую ученицу еще терпеть могли, но вот трусиху — вряд ли. Нет, нельзя было убегать от опасности, даже если все закончится ужасным выговором, и ее репутация будет потеряна. Она возьмет трубку и недрогнувшим голос скажет: «Здравствуйте.». Мадаленна поправила воротник пальто и подошла к длинному столу, стараясь не выронить из рук сумку.

— Алло.

Вместо недрогнувшего голос она услышала какой-то хрип. Мадаленна откашлялась и постаралась не обращать внимания на улыбку портье — вчера другая группа студентов гуляла по Милану до трех утра, и ее успели причислить к этому же составу. Наверное, стоило бы обиженно посмотреть в сторону портье и принять вид оскорбленной невинности, но ей было легче принять обвинение в том, что она гуляла всю ночь, чем просто проспала и опоздала на конференцию из-за того, что не хотела вылезать из кровати.

— Мадаленна? — раздался на другом конце провода женский голос. — Это вы?

— Да, это я. — ответила она, удерживая себя от желания спросить: «Кто это?».

— Как же я рада, что застала вас все еще в гостинице! — радостно проговорила трубка, и Мадаленна непонимающе посмотрела на зеленый лак телефона. — Мисс Стоунбрук, это сеньора Бекаре, декан факультета искусствоведения, мы встречались с вами в первый день.

— Да, конечно, — вежливо откликнулась Мадаленна. — Я помню вас, сеньора Бекаре. Что-то случилось? Я опоздала?

— Ну что вы, — рассмеялась декан. — Нет, напротив, думаю, вы слишком рано собрались. У нас небольшие задержки с одним докладчиком, поэтому ваше выступление пришлось переместить на половину второго. Вы же не возражаете?

— Нет, нет, нисколько, — отозвалась Мадаленна. — Наоборот, я рада. Как раз успею все повторить.

— Ну и замечательно. — рассмеялась Бекаре. — Вы же знаете, куда подходить?

— Да.

— Прекрасно, тогда не спешите, спокойно собирайтесь, повторяйте и не волнуйтесь.

— Благодарю вас. Сеньора Бекаре, — воскликнула она, когда Бекаре уже хотела положить трубку. — Извините, что отвлекаю вас, но хотела спросить, — она запнулась и нечаянно дернула телефонный провод. — Мистер Гилберт уже выступал?

— Эйдин? — в трубке повисло молчание, наверное, сеньора оглядывалась по сторонам, и Мадаленна почувствовала укол ревности от того, что эта женщина назвала Гилберта по имени. — Нет, мистер Гилберт еще не выступал. А что, хотели бы послушать его доклад?

— Да, — Мадаленна сильнее сжала провод телефона. — Я очень интересуюсь фламандским искусством.

— Правда? — сеньора была явно удивлена. — Должна сказать, что вы не одиноки в своих желаниях. Ну что же, тогда подходите, он будет выступать ровно в два.

— Спасибо, я постараюсь. До свидания, сеньора Бекаре.

— До свидания, мисс Стоунбрук.

Мадаленна положила трубку и дунула на солнечного зайца, усевшегося на сумку. Значит, на его выступление она не попадет, и он не услышит ее доклад про Джорджоне. А хотелось бы. Присутствие мистера Гилберта во время ее выступления было таким естественным, что Мадаленна даже не задумывалась насчет того, будет он там или нет. Ей хотелось видеть родное лицо, когда она будет говорить про великого мастера и его наследие, ей хотелось видеть его ободряющую улыбку и понимать, что она его не разочаровала. Но, разумеется, было логично, что их часы не совпали — они работали над разными темами. Она неплохо выступит и сама для себя. Она поправила прическу и спустилась по ступенькам, как портье снова догнал ее.

— Сеньорине звонили еще несколько раз из Лондона, сказали, что это был отец сеньорины. Я сказал, что сеньорина отдыхает и перезвонит, как сможет. Желаете перезвонить или оставить сообщение?

Возможно, это была мама, или, скорее всего, это снова был отец и надо было поднять трубку, терпеливо выждать несколько секунд длинных гудков и металлического голоса на коммутаторе, но Мадаленна не желала. Она все еще была обижена на отца и не понимала, как можно было забыть о данной ей обещании. Да и мама обещала позвонить сразу, как только Мадаленна сообщит, что добралась; ни один из них не вспомнил о своем обещании, вот и она не собиралась. Теперь в Италии она была предоставлена сама себе; здесь у нее не было ничего, кроме воспоминаний и иллюзий, и этого ей вполне хватало, чтобы не умирать от тоски и не просыпаться от кошмаров. Мадаленна покачала головой и разорвала записку с учетом пропущенных звонков. У нее было слишком много дел.

Она вышла на улицу и сразу прищурилась — солнце висело посередине неба, и от нигде нельзя было спрятаться от него, но Мадаленна и не стремилась. День обещал быть знойным, однако вечер должен был быть прохладным, и она не пожалела, что надела пальто. Мягкая ткань приятно согревала плечи, и она сняла платок с шеи и надела его на волосы — теперь ей действительно нужно было беспокоиться о том, чтобы рыжий цвет не выгорел. Улицы в это время были заполнены автомобилями и открытыми автобусами без дверей — вместо них находилась странная конструкция, напоминавшая ей пустые рамы от окон. В воздухе пахло жженой резиной, и Мадаленна принюхалась — этот запах она любила так же сильно, как запах табака и мха. Люди сбивались в неожиданные кучки, толкали друг друга локтями, но не ругались и хмурились, а весело смеялись и что-то громко говорили; она не всегда понимала их слова, но ей было приятно их слушать. Она быстро перешла на другую сторону улицы и закрыла глаза, стараясь вспомнить тот путь, по которому ее вел Рикардо — ботанический сад Брера, в котором они были вчера, был примыкающей частью всей архитектурной композиции. Мадаленна остановилась около невысокого дома с красной черепичной крышей и посмотрела вверх. Она точно помнила, что вышла к каналу, потом зашла в переулок, но вышла оттуда, и они пошли… Она закрутилась на месте, стараясь признать в домах из желтого камня нужный. Ей нужно было только вспомнить. Она топталась на одном месте, то срываясь на быстрый шаг и загибая за угол, то возвращаясь обратно, после чего пристально всматривалась в облицовку стен.