— Вот ты где! — перед ней хлопнули стопкой тетрадей, и Мадаленна моргнула — около нее стояла Дафни. — Я к тебе ненадолго. Только тетради отдать.

С мороза, румяная, с блестящими глазами, Дафни была настоящей Снежной Королевой с обложки нового журнала «Красивые картинки». По Дафни Мадаленна тоже успела соскучиться, ведь они за все это время даже и не поговорили — голос Мадаленны слишком сильно напоминал голос их трубочиста мистера Сэндуэйя, а он, по слухам, только один день в неделю оставался не в особо приподнятом настроении.

— Откуда ты их взяла? — Мадаленна разложила тетради для эссе по литературе и в стопке увидела свою. — Эффи так в них вцепилась, что я даже не успела их выхватить.

— Я их выкрала. — спокойно ответила Дафни и, сняв берет, взбила волосы. — Тетради нужно передавать только старосте, а не кому-то еще. И не надо так смотреть на меня, в твое отсутствие она совсем потеряла совесть, вела себя так, будто это ее в деканате назначили старостой.

— Дафни, подобные жертвы не останутся без внимания. — серьезно сдвинула брови Мадаленна и придвинула к подруге чашку с горячим шоколадом. — Прошу к пиршественному столу.

— Я бы с радостью, но меня ждет Марк, может быть завтра?

— И вот так дружбу приносят на алтарь великого чувства.

— Не обижайся, пожалуйста!

Она и не думала обижаться. Отношения ее подруги с Марком Дженсоном были удивительно трогательными и чуткими. Он всегда ждал ее после занятий, а если Дафни выходила вместе с Мадаленной, никогда не возражал против ее компании и провожал обоих до их домов. Марк был милым, обходительным, и если бы она все еще общалась с Джоном, то обязательно бы сказала ему, с кого стоит брать пример. Ее подруга быстро обняла ее, и так быстро выскользнула за дверь, что Мадаленна даже не успела ей сказать, как той шло новое синее пальто.

По университету Мадаленна соскучилась не меньше. Она всегда любила это строгое, монастырское здание с серыми стенами и высокими шпилями, протыкающими небо. Небо здесь зимой всегда было серым, а стены университета — бежевыми. Подобные краски при должном настроении могли вогнать в тоску или хотя бы в меланхолию, но в Мадаленне что-то пробуждалось, когда она смотрела на крючковатые деревья, изрезанные инеем, на полукруглые окна, мерцавшие в темноте наступавших сумерек, на каменные галереи, покрытые тонким слоем первого снега. Она скучала по занятиям, по запаху книг в университетской библиотеке, по легкому мандражу перед семинаром и контрольным опросом, а после — по прекрасному чувству победы. И потому, оставив легкую боль в горле, Мадаленна сбежала из дома на лекции, в первый раз опоздав.

Она взяла с полки книгу: «Одиссея капитана Блада» Сабатини и с удовольствием открыла первую страницу. Вообще, это был подарок отцу на Рождество, но у них напополам была страсть к приключенческим романам, да и потом, как она могла подарить ему книгу, не просмотрев тщательно каждую страницу — вдруг буквы были смазаны, или целая глава была выдрана; была необходима тщательная инспекция. Она придвинулась поближе к окну, предвкушая наслаждение от новой истории, и, стараясь его растянуть, она выглянула в окно. Там пошел снег, небо побелело, и едва заметные облака были красными и синими от вывесок. Лондон в рождественское время был прекрасен — повсюду люди появлялись с елями, везде висели красные и золотые ленты, а гимны Синатры и Комо звучали из каждого радиоприемника. Мадаленна даже успела заметить три красных машины с елками наверху. Постепенно книжный магазин погрузился в тишину, ненавязчиво прерываемую тихими разговорами и легким поскрипыванием пластинки в другом углу. В четыре часа дня здесь всегда становилось немноголюдно, толпа исчезала, и оставались только преданные любители книг и чая, неспеша ходившие от полки к полке, и устраивавшиеся за столиками около зеленых портьер. Наступала рождественская тишина — с долгими размышлениями, уютным одиночеством и стремлением к семье.

Мадаленна пристроила книгу у себя на коленях и почти погрузилась в мир рабовладельческого Барбадоса конца семнадцатого века, как колокольчики на входной двери снова звякнули, и в ее спину задул северный ветер. Пришел еще один гость, и Мадаленна даже не стала бы отвлекаться, если бы не услышала знакомый голос.

— Один черный чай, самый крепкий.

Нежеланная улыбка появилась на ее лице, быстрее чем она скорчилась и постаралась ее прогнать. По мистеру Гилберту она скучала больше всего. Мадаленна жила со своим чувством неделю, она просыпалась и ложилась с новым счастьем внутри — она любила человека и стремилась к нему изо всех сил. Ей хотелось ходить по тем улицам, по которым бродил он, ей хотелось прикасаться к тем книгам, которые были в его руках, в каждом прохожем ей было приятно видеть его, и каждое утро она выглядывала в окно в надежде увидеть мистера Гилберта, случайно проходившего мимо ее дома. Ей надоела ее болезнь сразу, как только Мадаленна поняла, что университет — единственное место, в котором она могла его видеть без угрызений стыда и совести, — был закрыт для нее на долгое время. Раньше так долго недели тянулись только во время ее простуд в Порстмуте; тогда долгие вечера рядом с брюзжащей старухой становились невыносимыми, но сейчас желание увидеть его все делало еще более невыносимым. Мадаленне очень хотелось увидеть его около кафедры — увлеченным, одухотворенным и, наверное, счастливым; мир университета и искусства они делили пополам.

Но сейчас он ведь мог просто уйти, даже не увидев ее, и она не сказала бы ему и пары слов. А Мадаленне хотелось поздороваться, ощутить знакомое тепло поддерживающей руки и увидеть долгожданную улыбку. Мистер Гилберт никуда не торопился, но все внутри подстегивало Мадаленну, и даже привычное упрямство не могло выиграть эту битву — против нового чувства пришлось сложить оружие. Мадаленна уже вскочила, но упрямство не хотело сдаваться, и она уселась обратно на место. В конце концов, она могла его отвлечь от важного дела, да и потом, если он все-таки соберется уходить, он все равно увидит ее, а ей на долгие разговоры оставаться времени не было — ее ждал мистер Смитон, который попросил заскочить ее в его лондонскую квартиру. И все же, когда она увидела, как знакомая фигура направляется прямо к двери, что-то больно кольнуло ее, и Мадаленна вскочила со своего места и подбежала к витрине. Она и сама не знала, что ей было нужно около этих марципановых херувимов и фруктовых кексов, но чувство подстегивало ее, и она на какое-то время она совсем перестала прислушиваться к голосу разума.

— Сэр, — девушка в дежурном переднике кивнула куда-то за плечо Мадаленны. — Ваш чай. Что вам, мисс?

Мадаленна почувствовала знакомый одеколон и вдруг оцепенела, но тут же себя одернула. Она часто читала о такой потери контроля над собой из-за нахлынувших чувств — героини белели, краснели, не могли связать и пары слов, падали в обморок, начинали нести бесвязную чушь, одним словом, вели себя как малахольные особы, не имеющие ни чувства достоинства, ни силы воли. Такой Мадаленна становиться не хотела; каким бы сильным не было ее чувство, терять самообладание она не стремилась. Она откашлялась, потом еще раз откашлялась, и, смирившись с тем, что ее голос стал звучать очень грозно, указала на фруктовый кекс. К мистеру Смитону нельзя было идти с пустыми руками.

— Мне этот кекс, но, пожалуйста, упакуйте его и украсьте оранжевой лентой. — Мадаленна присмотрелась к лентам и покачала головой. — Хотя нет, лучше пусть будет зеленая.

— Хорошо, мисс.

— Наш потерянный пилигримм все-таки нашелся. — знакомый голос прозвучал за ее спиной, и Мадаленна позволила себе широко улыбнуться, пока ее никто не видел. — Рад вас видеть.

— Здравствуйте, мистер Гилберт.

Она обернулась и сразу увидела знакомый серый шарф. Мадаленне казалось, что шелк для зимних шарфов не подходил, но кашне мистера Гилберта развеяло все ее сомнения — небрежно завязанное вместо галстука, оно походило на зимнее небо — не серое, а графитовое с черными вкраплениями, которые казались мелкими снежинками. Она боялась увидеть дежурную улыбку, которой он улыбался всем, но, подняв на него глаза, едва успела себя одернуть: мистер Гилберт улыбался ласково и приветливо, как улыбался ей с самого начала их знакомства.