К счастью, она вовремя успела отодвинуться, и Джон едва коснулся губами ее подбородка. Мадаленна вытащила носовой платок и принялась судорожно стирать с лица все, что могло напомнить о Гэлбрейте. А что если бы он ее действительно поцеловал? Она представила, как его губы касаются ее, и Мадаленну замутило. И весь этот позор происходил на глазах у Эйдина и Линды. Последняя наверняка уже была готова произнести какую-нибудь колкость, и Мадаленна уже во всех красках представляла, как та расписывает сегодняшнюю сцену в обществе. Разумеется, это попадет в газеты, и Бабушку хватит удар. Еще бы, мало того, что ее внучка ушла в бар, так она еще умудрилась опозорить себя. Но во всяком случае, сказала себе она, она была горда тем, что смогла дать Джону достойный отпор. Уж лучше пощечина, чем недоуменный взгляд, слезы и публичное унижение. Пусть лучше ее считают сумасшедшей, чем слабохарактерной.

Такси высадило ее около дома, и Мадаленна, ругаясь вполне громко, зашуршала ключами в замочной скважине и вошла в дом. Она была сердита на родителей. Это они ей предложили пойти вместе с этим Джоном, а поцеловать пытались ее — это было несправедливо. В гостиной слышались голоса, но она даже туда не заглянула. В ней кипела злость, и ее хотелось выместить на всем, что попадется под руку. Она сорвала с себя пальто и швырнула его на кресло. Голоса притихли. Туфли полетели вслед за обувной ложкой, и в гостиной повисла тишина. Сумка съехала на пол, звонко пробренчав золотой застежкой по черно-белой плитке, и в гостиной раздались шаги. Горло начинало болеть все сильнее, и раздражение в Мадаленне накипало все сильнее. Из комнаты вышла Аньеза, посмотрела на весь беспорядок, но ничего не сказала. Как бы Мадаленне не хотелось кому-нибудь нагрубить, с мамой так вести себя было нельзя.

— Дочка, милая, что случилось? — Аньеза заботливо подобрала ее шарф и повесила на вешалку. — Как вы погуляли с Джоном?

— Отлично погуляли. — проворчала Мадаленна; она искала отца — вот, кто был во всем виноват. — Замечательно погуляли.

— Ты что, — изумилась Аньеза. — Ходила в туфлях в такую погоду?

— Да, ходила! — с вызовом ответила Мадаленна. — И теперь у меня болит горло.

— О, Господи… — только и смогла что вымолвить мать.

Она понимала, что ведет себя как маленький ребенок, но с каждой минутой прикосновение Джона становилось все более явственным, и ей хотелось разломать все вокруг себя. Подобрав за собой разбросанные вещи, Мадаленна пошла к лестнице, когда из комнаты вдруг вышел отец.

— О, дочка, — улыбнулся он. — Как погуляла?

Мадаленна остановилась.

— Прекрасно. Надеюсь, вам хватило времени на важные разговоры?

— Мадаленна, — смешался отец, но она не стала его слушать и пошла по направлению к кухне.

— И вот что еще, — она резко повернулась. — Надеюсь, что ты его вызовешь на дуэль после сегодняшнего вечера.

Родители побелели и переглянулись. Эдвард даже схватился за сердце.

— Что произошло, Мадаленна? — он сжал ее плечи и испытывающе посмотрел на нее. — Что случилось?

— Твой милый Джон поцеловал меня! — в глазах отца показалось облегчение. — Без моего согласия! И я дала ему пощечину.

— Молодец. — выдохнул Эдвард. — Надо учиться стоять за себя.

Мадаленна простонала что-то нечленораздельное и вырвалась из рук отца. Другого ответа она и не ожидала — он никогда не признавал своих ошибок, всегда переводя внимание на что-то другое. Этот случай не стал исключением, но что-то треснуло в ее отношении к нему. Мадаленна ждала, что отец ринется на ее защиту, что он будет грозить убить Джона, а он похвалил ее за храбрость. Мадаленне было все равно на похвальбу, она хотела немного внимания.

— Милая, — начала было Аньеза, но Мадаленна брыкнулась.

— Я иду спать, я слишком устала.

— Я тебе принесу настойку солодки. — спохватилась Аньеза. — Иди ложись, а я тебе принесу грелку.

Отец понуро вышел за ней. Мадаленна потопталась было на месте, но потом все же повернулась и направилась к лестнице. Обида обидой, но больное горло и начавшийся насморк досаждали ей намного сильнее. У нее еще будет на это время, когда грелка будет приятно согревать ее со всех сторон, а горло не будет так страшно саднить. Она уже поднялась на ступеньку, как вдруг на весь этаж зазвонил телефон. Она остановилась. Джон, это наверняка был Джон. Сначала Мадаленна решила не брать трубку, но потом гнев взыграл с ней с новой силой, и она, чеканив шаг, направилась к столику.

— Джон! — гаркнула она во всю мочь, что даже звуки на кухне замерли. — Если ты пытаешь звонить с извинениями, то это пустая трата времени! Твое поведение неприемлимо, и если ты еще раз посмеешь приблизиться ко мне, я… — она замолчала, чтобы перевести дыхание, а на том конце провода повисла подозрительная тишина, не было даже привычного сопения.

— Вероятно, он сильно вам надоел, — прозвучал вдруг знакомый хрипловатый голос. — Этот ваш Джон. Но я вас понимаю.

— Мистер Гилберт? — ее голос внезапно осип.

— Прошу прощения за такой поздний звонок, да и причины особой для звонка нет, но я, — он замолчал, и Мадаленна представила, как он перекладывает с места на место стопку бумаг. — Я хотел убедиться, что с вами все хорошо.

— Со мной все нормально, спасибо. — Мадаленна начинала стремительно хрипеть, и она знала, что дело было не в простуде. — Полагаю, мое поведение было не совсем привычным.

— Оно было прекрасным. — она знала, что Эйдин улыбался. — К сожалению, я не подоспел вам на помощь, но вы были великолепны.

— Я стану новым анекдотом.

— Не станете, — твердо сказал он. — Я позабочусь. В этом нет ничего смешного, вы защищали свою честь.

— Ваши бы слова да к моей Бабушке в сознание. — она вздохнула и внезапно закашлялась.

— С вами все хорошо? — в его голосе звучала искренняя забота.

— Боюсь, я немного простыла. Наверное, завтра я не приду. Извините, мистер Гилберт.

Внезапная сонливость сковала ее по рукам и ногам, и Мадаленне захотелось оказаться в теплой постели. Как жаль, что ей в комнату не провели телефон.

— Вам не за что извиняться, во всем виновата эта ужасная погода. Поправляйтесь. Иначе мне некому будет читать свои лекции.

— У вас сотни студентов, мистер Гилберт, поверьте, они ждут ваших занятий.

— Возможно, но я читаю исключительно для вас. — он запнулся, а Мадаленна улыбнулась, боль в горле не так ее страшила; она была кому-то нужна. — Поправляйтесь, Мадаленна.

— Спасибо, мистер Гилберт.

Она первой положила трубку и стала медленно подниматься в комнату. Голова была тяжелой, все внутри горело, и, казалось, горло облили кипятком, но Мадаленне было почти что все равно; теперь она начала понимать, что перед любовью мало что могло выстоять.

Комментарий к Глава 20

спасибо за прочтение). буду очень рада и благодарна вашим комментариям).

========== Глава 21 ==========

— Мисс Стоунбрук, я проспрягал глагол ornare. — послышался рядом с ней голос. — Что теперь делать?

— Дай, пожалуйста, я посмотрю.

Неровный почерк, несколько хронических ошибок по невниманию, и глагол ornare медленно превращался в глагол ornate. Мадаленна понимала, что это обычная неточность, к которой не стоит придираться, но это понимала только она, а комиссия не стала бы снисходительно улыбаться и сразу бы снизила балл. Пришлось брать красную ручку и зачеркивать слово целиком. Майкл сразу погрустнел и чем-то зашебуршал в карманах; наверное, это был солодовый сахар — он его всегда ел, когда волновался. Мадаленна прикрыла на секунду глаза, а потом протянула тетрадь обратно.

— Пожалуйста, посмотри внимательнее на то, как ты пишешь это слово.

— Мисс Стоунбрук, я нечаянно… — залепетал Майкл, но она только протянула ручку.

— Мы с тобой это понимаем, но, боюсь, комиссия Оксфорда даже и слушать не станет наши с тобой оправдания. Исправь и перепиши заново.

— Конечно, мисс Стоунбрук.

Поначалу было поникший мистер Лейб, с новым усердием принялся переписывать упражнение по латинскому, а Мадаленна позволила себе немного откинуться на спинку кресла и присмотреться к мальчику. Майклу было шестнадцать, но из-за своей бледности и некоторой тщедушности он выглядел младше своего возраста. С ним она занималась уже второй год, и только на второй год она смогла добиться от него хоть какого-то рассказа о том, что ему хотелось бы изучать в университете. Родители мальчика были богатыми промышленниками, и, как часто такое бывало в подобных семьях, отец был большим и сердитым, а мать — хрупкой и болезненной. К Майклу Мадаленна испытывала странное тепло, и невольно выделяла его из всех остальных учеников; может быть потому, что он старался больше всех, а может о того, что он был таким же одиноким и почти что необщительным. Промаявшись шесть лет в закрытой школе для мальчиков, заработав несколько шрамов на спине от розг, он только недавно вышел на свободу, но желанный мир не располагал его к себе, а пугал. Впрочем, как и Оксфорд.