— Вика! — услышала я позади себя оклик и, оборачиваясь, не в первое мгновение осознала, что начисто пропустила всё возникновение весны на улицах, пока с головою уходила в «Бедноту». Подруги, с каковыми у меня были связаны самые приятные и тёплые университетские дни, ныне снова спасали меня из полнейшего ухода в дело своё, как когда–то — из абсолютного и на первый взгляд безвыходного погружения в учёбу. Мы долго обнимались, плакали, смеялись и несли наперебой какую–то чушь и несуразицу, пока общение наше и радость встречи не прервал Грандов.

— Михаил Семёнович, — я сконфузилась и вспомнила, что никогда ещё не отпрашивалась у редактора на отпуск или хотя бы один неположенный выходной. — Ну, позвольте, пожалуйста, всё отработаю, ведь вы же знаете! Подруги вот приехали… Они в России теперь нечастые гости, я бы даже сказала, совершенно редкие…

Вместо ответа Грандов решил поговорить с девушками сам. Пока они вели непринуждённую беседу, я наслаждалась тем, что находила в лучших подругах своих невероятные изменения. Обе они похорошели, выглядели ещё лучше прежнего, посвежели, много улыбались, у каждой при разговоре слегка чувствовался акцент, что меня приятно будоражило от гордости за их успехи. Майя снова подстриглась и по–прежнему завивала свои тонкие волосы — но каждый раз кудряшки выходили у неё изящно и очень естественно. Алиса покрасилась в рыжий, и, оттого, что натуральным её цветом был чёрный, смотрелось то необычно, но и красиво. «Сейчас, — пришла мне в голову восторженная мысль, — когда мы вместе, мы имеем право и возможность наслаждаться обществом друг друга, радоваться и улыбаться, делиться впечатлениями и историями из нашего общего прошлого, а после у всех вновь понесутся свои собственные, не связанные совершенно ни с кем другим, жизни, другие города и даже страны, выступления и встречи…» В то самое мгновение я особенно осознала, что каждый момент следует проживать и ценить так, как если бы он оказался последним в жизни. Ведь прелесть нашей смерти в том, что на её одре нам будет, об чём вспоминать.

— Так вы, значит, вокалистки, — продолжал, меж тем, общаться с девушками Грандов, и я уже вовсе запуталась — изучает ли он окружение моё, дабы понять меня лучше, как сотрудника, или давно уже вышел из формальной роли директора и представляет собою теперь обычного рядового? Когда я напомнила ему об своём присутствии, он, витиевато извиняясь, поклонился каждой девушке, как–то особенно протянул меж тем имя Алисы и обвёл её неоднозначным взглядом, после чего мы распрощались, и я с подругами вышла на улицу, дабы вдохнуть в себя воздух счастливой весенней Москвы. Нам было много, о чём поговорить.

В целом об успехах своих подруги в основном рассказывали мне в письмах. Майю встречали в Англии как свою, и каждый театр непременно готов был ожидать выступления её. Вскорости она собиралась во Францию, так что в Москве была практически проездом — повидать меня и, разумеется, родителей. Особенным фурором стал её концерт, на каковой пришёл и Шаляпин. Он дослушал её выступление до конца, а после, в полнейшем восхищении, выскочил на сцену с цветами. Поражён тем обстоятельством был весь зал.

Алиса не решалась много рассказывать о себе долго — всё что–то бормотала о том, что, кажется, принялась понемногу писать стихи, много выступала на сценах разных театров в Берлине, виделась с Альбертом и…

— И? — уточнили мы у подруги, сгорая от нетерпения. Она покраснела, улыбнулась, после засмеялась — манера, свойственная ей в ту пору, когда она скрывала от нас что–то особенно приятное и хорошее. Не говоря более ни слова, она указала нам с Майей на кольцо на своей левой руке, каковое могло означать только одно. Мы окружили её, стали прыгать и плясать рядом, будто малые дети, при том громко смеясь и привлекая к себе внимание прохожих.

— Мы, правда, пока только лишь помолвлены, но в декабре… — скромно улыбалась нам Алиса, хотя застенчивость никогда не было ей свойственна. Я и Майя стали гадать, в какой момент они с Альбертом Вагнером планируют детей, что не могло не веселить и будоражить всех нас ещё больше, и, несмотря на возраст свой, я ощущала себя 14–летней, только переходящей в старшие классы, девочкой.

— В ближайшие полгода мне назначали ехать в Италию и пробоваться в «Ла Скала», — сверкая глазами, почти что заговорщически произнесла Майя. — А если всё пройдёт удачно, то уже заранее пообещали постоянный контракт — года через полтора–два.

— Меня года через два как раз обещают повысить! — я хлопнула в ладоши. — Каким чудесным будет наш 1925!

Мы снова, пуще прежнего, стали скакать по улицам и, ежели бы были на нас чёрно–белые фартучки, мы, вероятно, смотрелись бы как школьницы, каковых отпустили с последних уроков с высшими оценками по контрольным. Стали обсуждать личные жизни каждой, стараясь, при том, не касаться особенно больных тем, но девушки просто не могли не затронуть, упустить из виду Есенина!

— Таковое событие и отметить стоит, — я улыбнулась Алисе.

— Да, давайте соберём всех наших знакомых! Уверена, Коля Калядов сейчас в университете, сидит на очередной своей лекции.

Мы засмеялись. Всю учёбу в университете Коля страстно мечтал поскорее закончить его и не связывать жизнь свою не только с ним, но и с образованием, но когда с пением не задалось из–за особых предпочтений его в плане отношений с людьми, он решил бросить это дело и пойти преподавателем в МГУ. История, как видно, имела свою иронию и кольцевую концовку. Мы в действительности повстречали Колю в стенах моего когда–то родного университета.

Покуда шли к нему, мы думали, кого бы ещё пригласить. Сошлись на общем нашем знакомом Косте Свердлове, каковой выручал меня и весь революционный клуб в самые опасные для нас времена. Разговор зашёл о поэтах, потому что их было великое множество в числе знакомцев с моей стороны.

— А как насчёт тех, что были в «Стойле»? — спросила меня Майя, в ответ на что я неопределённо покачала головой, коротко возразив, что мы с ними больше не общаемся.

— И с Есениным? — спросили девушки. Я пожала плечами, но краска на лице, вероятно, всё–таки выдала все чувства мои.

— Он женатый человек.

— Жена — не стена, — возразила мне Алиса. — Да и какие у него отношения с Дункан? В газетах пишут обратное.

— Но ведь она талантлива, — заметила Майя.

— И Вика талантлива, — парировала Алиса. Впрочем, в спор такое обсуждение не вылилось, потому что всё внимание вновь переключилось на меня:

— А с кем ты живёшь теперь?

— А! О том походатайствовал Грандов — великий человек!

— Он сказал, что ты неуместно взяла себе псевдоним, — сказала Алиса. — Пока его нет в официальных документах и паспорте, у него извечно возникают трудности с зарплатой тебе. Впрочем, он обещал на сей счёт о тебе позаботиться и что–то придумать.

— Так вот, я теперь живу в одном доме — даже, больше сказать, в смежных квартирах, с Галей Бениславской… — продолжала я.

— Подожди, — прервала меня Майя. — Это та Бениславская, что.?

— Она, — кивнула головою я. — Но теперь, когда ни мне, ни ей не на что надеяться, мы сильно сдружились.

— Тебе не на что надеяться? — изумилась Майя, и тонкие брови её изящно изогнулись. И только открыла я было рот, дабы что–то произнести, как девушки замолчали стали улыбаться кому–то сквозь меня. Спохватившись, я обернулась. Навстречу к нам, практически летящей походкой, шагал Коля Калядов и лучезарно улыбался. Как и прежде, нам нём был деловой костюм, и чёлка золотистых волос лежала прямо на лице. Он всё также по–особенному растягивал слова, но на том я более не акцентировала внимание своё, потому что на самом деле была рада видеть его после столь долгой разлуки.

— Мы говорили о Бениславской, недалеко от которой живёт теперь Вика, хотя, по сути, она её соперница, — с улыбкою объяснила Майя Коле.

— Да, так вот, быт у Гали не из лучших, но с приездом Кати и Шуры….

— Соперница кого это? — вскинулся Коля. Он не мог выносить, когда все всё понимали в разговоре, а один он — нет. Мы стали терпеливо объяснять и вроде сумели успокоить его нарастающую раздражительность. — А–а, того златоволосого поэта… — он с мгновение помолчал, а после обернулся ко мне: — Я говорил тебе, выбирай того, в забавной крестьянской шапочке! У него и стихи лучше.