– Чёрт бы вас всех побрал, – беззлобно, обессилено пробормотал я. – Знаю, что он мне скажет: всё до последнего слова.
– Неужели? – ехидно переспросил Кейн.
– Этот мозгоправ сказал, что я пытаюсь стереть свои болезненные воспоминания. Поэтому мной самим создаётся эта пустота, в которую я попадаю в кошмарах, – ответил я, сидя на кровати. За окном уже стемнело. Кейн терпеливо меня выслушивал, хотя издевательская ухмылка не сползала с его губ. Его весьма забавляла моя эмоциональность, а я мог не стесняться в выражениях, вспоминая прошедший день. – Ещё он долго рассказывал мне гнусавым голосом о том, что людей, вернувшихся с войны, зачастую мучают угрызения совести о том, что многие их товарищи не вернулись домой. Это мои воспоминания кричат в моих кошмарах в последние дни и цепляются за меня, не желая отпускать.
Всё это я рассказывал ему, пародируя голос престарелого доктора. Поэтому Кейн изо всех сил старался сохранить серьёзность, подобающую подобным разговорам, и не расхохотаться в полную грудь. Его отношение ко мне нисколько не изменилось за минувшую ночь, и это меня радовало больше всего. Для меня это было важно. Мне казалось, что Кейн оставался единственной соломинкой, за которую я держался и не замыкался в себе полностью. С ним я мог оставаться нормальным. Он, конечно, отдавал себе отчёт в том, что у меня серьёзные проблемы, но, в подтверждение нашего вчерашнего разговора, он видел и понимал, что я всё ещё чётко разграничиваю явь и кошмар, – в этом отношении минувшая ночь ничего не поменяла.
– Да из него разве что песок не сыплется! А он делает вид, что всё понимает и может мне помочь своими россказнями о психологическом замещении! Тьфу! – взорвался я в очередной раз за этот вечер. Я хотел было вскочить на ноги, но получилось слишком медленно и слишком жалко. А ещё к тому моменту, как я оказался в вертикальном положении, я устал, словно шахтёр после целой смены, и вся моя спесь мигом улетучилась. – Я не хочу ничего замещать никакими образами. Я не хочу ничего стирать из своей памяти. Это мои воспоминания, и я хочу, чтобы они остались со мною! А он мне рассказывает про пустоту…
Я доковылял до окна. Кейн сидел на табуретке и всё это время приглядывал за мною.
– Вы сами-то что думаете про произошедшее? – спросил он, несколько примирительным тоном, чтобы я перестал браниться на всех подряд.
– Понятия не имею, что я думаю, – фыркнул я. – Я ещё не выжил из ума, как тот старый кретин, если ты об этом, Кейн. Я в состоянии понимать, что сны не могут расцарапать человека до крови. Впрочем, не может этого сделать и сам человек, если у него руки сломаны.
Я лишь пожал плечами и неопределённо покачал головой. Медбрат ухмыльнулся, признавая простую логику моего вывода.
– Я считаю, что нам всем нужно набраться терпения. Я психологии не обучался, мистер Аррен, но могу повторить вам слова моего отца. Он часто говаривал, что голова у людей болит только в одном случае – если она пустая. Поэтому постарайтесь свою голову всё-таки чем-нибудь заполнить.
– Твой отец явно был лучшим специалистом, чем тот, который с дипломом, – улыбнулся я. С этим советом трудно было поспорить. Я опёрся на подоконник руками и заглянул в чёрный проём. Где-то там был целый мир, а я оставался здесь, прикованный к этим белым стенам.
– Где ваша рукопись, мистер Аррен? Вы всё-таки пробовали её перечитать?
– Её забрала молоденькая медсестра, которая дежурила ночью, – ответил я, не оборачиваясь. Погружённый в свои мысли, я не придал этим словам никакого значения. Да и на рукопись мне было плевать: я вообще не считал, что когда-нибудь захочу к ней вернуться. Всё это было словно в другой жизни, к которой я уже не имел никакого отношения.
Тишина затянулась. Я развернулся и увидел, что Кейн всё это время на меня внимательно смотрит. Губы его были серьёзно поджаты. Я не понял, чем была вызвана эта перемена в нём, но сейчас его взгляд был так похож на взгляд миссис Коултер!
– Кейн, не смотри на меня так, – осторожно произнёс я. – В чём дело?
– Сегодня дежурила миссис Роуз, – вкрадчиво откликнулся парень. – Вы и сами это знаете, ведь она перевязывала вас ночью. Никакой молоденькой медсестры здесь нет. Это одна из ваших шуток, мистер Аррен?
– Никаких шуток, – смущённо пробормотал я, собирая мысли по кусочкам, восстанавливая в очередной раз всё, что произошло в этой палате сегодня. – Миссис Роуз пришла, когда я уже проснулся. Но разбудила меня та девчонка. Она сидела вот на этом самом столе в больничном халате и читала мои рукописи. Короткие чёрные волосы, серые глаза. Она была худая, словно ветка. На вид ей нет и семнадцати лет. Я ещё удивился, что здесь работает ребёнок…
Кейн поднялся на ноги и глубоко вздохнул. Я почувствовал, что в голове у меня загудел набат. Последний человек, который не видел во мне неуравновешенного калеку, сейчас готов был оставить меня в полном одиночестве. Для него эта девчонка уже не была ночным кошмаром – она была бредом наяву. Поэтому сейчас в его глазах я перешагнул грань между вымыслом и реальностью.
– Я знаю весь дежурный персонал, который работает в этом здании, – предельно спокойно ответил медбрат. – Здесь работаем только мы втроём с миссис Роуз и Кэт. Но и в других отделениях нет никого, кто хоть немного подходил бы под ваше описание, мистер Аррен.
Этот холодный тон, к которому я так привык от миссис Коултер, теперь было так невыносимо слышать из уст Кейна. Я скривился, как от боли.
– Нет, Кейн, не делай этого! Не смотри на меня так! Не смотри на меня так же, как и все остальные! Я не выжил из ума – ты же знаешь это! – я повысил голос, и это была уже откровенная паника. Сейчас, глядя в простецкие глаза Кейна, впервые я сам усомнился в своём разуме. – Ведь была же девочка! Ведь кто-то забрал эту чёртову рукопись! Я не спрятал её – загляни под матрас, проверь! Мне некуда больше было её деть! Кейн, я приказываю тебе, прекрати!
Медбрат молчал несколько долгих секунд. Но он уже всё решил – это было видно по его глазам.
– День был долгим. Вам нужно отдохнуть, мистер Аррен, – проговорил Кейн, нисколько не отреагировав на мой тон. Он не стал помогать мне опуститься в постель, предоставив мне возможность сделать это самостоятельно. – Я посоветовал бы вам ложиться спать. Доброй ночи.
Он развернулся и ушёл, прикрыв за собой дверь. Я остался один. Стоял на ногах до тех пор, пока колени не стали слегка трястись. Тогда я закрыл окно на шпингалет и вернулся в кровать. Свет гасить не стал: он должен был отпугнуть темноту и непрошенных гостей. В ту ночь я долго смотрел в потолок, но под утро всё же уснул. Мне повезло: я проспал лишь пару часов. За это время ничего не успело случиться.
***
Минувшая ночь не оставила ничего. Грегори был опустошён. Он уже не злился – он вообще не испытывал никаких эмоций. Когда человек спит едва ли полтора часа в сутки, то все его чувства и мысли воспринимаются чужими, будто он смотрит на них из-за толстого стекла. Журналист машинально переставлял ноги. Строгие брюки и пальто он сменил на утеплённый костюм, более подходящий для похода в горы. За спиной он нёс тяжёлый рюкзак со спальником и припасами на несколько дней. Подобная амуниция была Грегори не в новинку. Вот только в последний раз он менял лакированные туфли на тяжёлые ботинки уже очень много лет назад. Немногие встреченные в столь ранний час прохожие не сразу узнавали его в таком виде. Только со второго или с третьего взгляда они понимали, кто перед ними, и приветствовали его, а сам Грегори даже не старался нацепить на лицо дежурную улыбку, ограничиваясь лишь коротким кивком в ответ.
Погода в это утро была удивительно солнечной, на небе – ни единого облачка. И в лучах этого солнца он увидел безымянного писателя, который уже дожидался его у почты. Грегори чертыхнулся: было невесть как рано, но этот старик пришёл до него. Он улыбался солнечным лучам, прищуривая свои глаза, которые казались от этого особенно лукавыми и ироничными. Под ногами у него стоял даже не рюкзак, а всего лишь большая походная сумка, которая была пропитана пылью ещё больше, чем куртка. Писатель даже не удосужился одеться теплее: на нём были те же самые вещи, в которых Грегори его увидел вчера.