***

Утро Вэрйанэра началось с прихода Фуинора.

— Повелитель просил извиниться: он занят и не может завтракать с тобой, — сообщил умаиа. — Но он постарается освободиться к обеду.

Волк и правда был занят — нужно было уделять свое личное внимание строящейся дороге. Впрочем, к обеду он также не освободился.

***

Время до обеда прошло для эльфов без происшествий, зато после обеда сутки отдыха, назначенные Ларкаталу, истекли. Его вновь привязали к креслу, а перед ним вновь поставили уже подлеченных Ароквэна и Химйамакиля.

Химйамакиля усадили в грубое кресло, накрепко привязав, а его левую кисть вновь уложили в открытый пальцедробительный механизм.

Ароквэна закрепили напротив в раме. Только его скованные и поднятые руки удерживали от падения систему блоков — когда тяжесть груза станет неподъемной, и лорд Наркосторондо опустит руки, пальцы Химйамакиля будут разломаны.

— Что будешь делать? — спросил Больдог. — Опустишь руки сразу и сломаешь ему пальцы быстро, или будешь держаться и переламывать их медленно?

— Выбора нет, нет и вины, — выкрикнул Ларкартал, пока ему опять не завязали рот. — Все равно что ударили бы твоей рукой против твоей воли. — Эльф пытался поддержать Ароквэна, но сам был в ужасе от того, что должно было произойти.

И что бы не говорил товарищ, Ароквэн знал, что видимость выбора все же была, и она была страшной: Химйамакиль будет покалечен, словно бы его рукой, быстро или медленно. И если он опустит руку, то пытка будет легче, но тогда… он будет участвовать в этом своей волей, своим решением. А твари наверняка скажут потом, что они не довели бы дело до конца, и прервали бы все раньше, чем пальцы Химйамакиль оказались сломаны.

В действительности Ароквэн просто надеялся, что страшного не случится, и потому утешал себя мыслями, что Темные могут прервать все в последний момент.

Услышав Ларкатала, Больдог засмеялся и завязал нолдо рот.

— Ты ошибаешься, эльф. Выбор все равно есть. Или решиться быстро сломать пальцы, или из трусости будешь мучить товарища, медленно и долго причиняя ему боль.

Ароквэн выбрал второй путь. Он из всех сил напрягался, но все равно не мог не опускать руки, и штыри медленно вращались и смещали суставы, растягивая мышцы, сухожилия, пока, наконец, с чавканьем кости не сломались.

Надежда Ароквэна, что начатое прервут, не доведут до конца, не сбылась. И теперь нолдо не мог не чувствовать себя в ответе за муку, которую испытал его товарищ. Химйамакиль старался, как мог, сдержать стоны и крики, но это было сверх его сил…

Когда кости оказались сломаны, и пытка завершилась — или прервалась — Химйамакиль запрокинул голову. Он больше не сможет держать меч. Нет, наверное, сможет. Он был левшой, но мог научиться сражаться и правой. Если только…

— Оставьте хотя бы вторую руку, — вырвалось у него.

Больдог хмыкнул. Пытка должна на этом была только начаться, но своим восклицанием Химмэгиль изменил планы Темных.

Нолдор ни о чем не спрашивали, но по привязанному Ларкаталу было ясно, что требовали что-то от него. По лицу эльфа текли слезы, но он все равно не мог прекратить мучение друзей. Ароквэн подался вперед, он готов был просить врагов за товарища, за то, чтобы это не повторяли, но все же опустил голову, сжал зубы и промолчал.

Эвег подошел к Химйамакиль и, не церемонясь, начал вправлять переломы и закреплять кости на скорую руку. В этот раз он не чувствовал никакого удовольствия от работы, только раздражение. В прошлый раз Химйамакилю удалось достать умаиа, сейчас же он не противился.

— Больше не будешь ерепениться? — усмехнулся Эвег, глядя на то, как нолдо терпеливо подставляет ему искалеченную ладонь. Жесты целителя незаметно стали мягче, а нолдо вдруг… почти перестал ощущать боль в кисти. На большее в присутствии Больдога Эвег не осмелился, но покладистых пленников он всегда поощрял. — Я приду к тебе в камеру и закончу лечение.

С этими словами целитель отступил. Химйамакиль изумленно посмотрел на Эвэга, когда тот снял боль в изломанных пальцах. Затем нахмурился, думая: конечно, он получил это за свою просьбу. Обоих пленных отвязали и одного за другим увели, каждого в отдельную тесную деревянную клеть.

Перед тем как Ароквэна вывели, Больдог сказал ему:

— Ты скоро станешь, как мы. Ты уже выбрал долгий и мучительный путь, смотрел на страдания своего товарища и тянул их.

— Это ты мучал его, орк, и хотел, чтобы я по своей воле в этом участвовал, — но эльф не мог не думать: возможно, Химйамакиль не стал бы просить, если бы его боль была не такой тяжелой.

***

Пока в камеру не привели других эльфов, Эвег подошел к Ларкаталу, развязал тому рот и начал рассказывать, что вчера он и Больдог делали с Нэльдором, и как эльфеныш кричал и плакал, пока не сорвал горло. Эвег пытался заглушить страшное ощущение пустоты и ошибки внутри себя и хотел, чтобы Ларкатал страдал.

— Но он выдержал все, его дух тверд, Нэльдор сильнее вас, — с болью и гордостью говорил Ларкатал. — Вы терзаете тело, но не можете добраться до души, только рвете кусочки от собственных, разрушаете их.

— Да, Нэльдор выдержал: один день. А сколько будет у него таких дней? Мы можем превратить его жизнь в бесконечную череду боли, без просвета и надежд на избавление. В жизнь, где забытье и беспамятство станут желанным отдыхом. Мы доберемся до его души, Ларкатал. Так или иначе, мы уже это сделали, — и Эвег победно улыбнулся. Нэльдор был в бездне боли и безысходности, он рыдал и срывал голос, и такое уже не пройдет само по себе. А они помогут закрепить результат и развить достигнутое.

— Вы можете терзать дальше любого из нас… не бесконечно, но долго… Если вам нужен я, лучше бы меня и допрашивали, но вы бесчестны. А душе вы можете тоже принести страдание, но не победить. Ты здесь давно, разве все, кого ты видел, сдавались?