— Когда я пришла тогда к ним за помощью, они… они сказали, что я сама виновата. Что в случившемся виновата лишь я, и… и… — она наконец начинает задыхаться, и слезы — будто плотину прорывает, будто все горести последних двух лет её жизни только сейчас выплеснулись нескончаемым потоком наружу, и скорее всего, так и есть. Донхи снова складывается, прячет лицо в коленях, но стоит Намджуну прикоснуться к плечу, как она стремительно сползает с дивана, направляясь к двери. — Я сейчас… Я вернусь, мне просто… просто надо… Господи…

Этого уже Намджун не выдерживает. Он и сам не знает, как, но в мгновение оказывается рядом, подгребает рыдающую девушку в объятия и вместе с ней сползает на пол, крепко прижимая её к себе, впервые настолько открытую, что будто обнаженный нерв. Успокаивающий шепот получается сам собой, но что он ей бормочет — сказать не сможет даже под угрозой расстрела, ибо в тот же миг сгорит со стыда.

— За что? Почему так? Я же просто… просто хотела, чтобы они меня любили такой, какая я есть, и…

— Тише, — Намджун затягивает её себе на колени, чтобы еще больше не простудилась, и покрывает короткими поцелуями всё, до чего только получается дотянуться. — Ты не должна… Не надо.

— Но я хочу, — упрямо сквозь рыдания и всхлипы, хотя с каждой минутой её трясет всё больше и больше. — Мне надо это уже наконец пере-… перешагнуть и з-забыть. Н-надо. Так что п-пусти. Пусти, я т-тебя видеть хочу!

Такому Намджун ни в жизни сопротивляться не сможет. Донхи отстраняется, лицо у нее покрасневшее и опухшее, губы всё равно трясутся, как бы не храбрилась, но она давит из себя истерический смешок и несколько раз делает глубокие дрожащие вдохи, лишь после этого начиная.

— Мало того, что меня выставили виноватой — и заставили в это поверить, родители заявили, что это влияние моей учебы сделало из меня… легкодоступную девушку. После этого они начали копать абсолютно обо всем в моей жизни, и со временем узнали о самом важном — о моих отношениях с Хёнли, — Донхи снова тянется к зиппо, и при виде своей неизменной зажигалки начинает хохотать, повисая на Намджуне руками. — Я до сих пор её подарок таскаю, видишь? — она нервно прикуривает, и это уже чуть ли не шестая за весь её рассказ, но Ким просто боится отбирать у нее пачку. — Они избили меня. Заперли в подвале после этого суток на три, без еды и воды, а после вспомнили и вытянули оттуда. И знаешь, что после? Даже если у меня и были крылья, после всего мне осталось лишь ползать.

— Они выбросили тебя из дома, — пораженно шепчет Намджун, и сам вытягивая сигарету из пачки. Донхи с ужасающей улыбкой, полной безумия, кивает.

— Именно. Изможденную, в крови, избитую — на улицу. Нет, сначала меня протащили в гараж, затолкали в машину, и чтобы никто не увидел — а после вывезли в другой конец города и просто выкинули на дорогу. Это лучше, чем я думала, честно говоря, думала — в лес и с концами, — она говорит об этом так спокойно, что Намджуну уже просто страшно — за нее. — Я там н-нашла, — вот только за маской спокойствия снова пробиваются всхлипы, и Донхи почти что панически закрывает рот ладонями, успокаиваясь. — Мне помог один неравнодушный мужчина, подвез до дома Хёнли… Вот только её не интересовало продолжать отношения со мной — бездомной, без гроша в кармане и удобных привилегий своего бывшего положения. Она мне даже не дала зайти в дом, — и снова ухмылка — теперь уже злая, полная разочарования и обиды. — Спустя полгода я узнала, что Хёнли уже начала встречаться с парнем из весьма обеспеченной семьи, с которым её познакомили родители, а я… Я пешком дохромала до Тэхёна, семья которого, несмотря на не лучшее финансовое положение, отогрела меня и подлечила. Где-то с полгода я прожила у них, тайком в это время искала работу и жилье, а после оставила письмо и ушла посреди ночи — я просто не могла больше их стеснять. И всё, — она тяжело дышит, снова успокаиваясь, хотя ресницы мелко подрагивают, — всё. Теперь ты знаешь.

Донхи смотрит на него с ожиданием, но Намджун… Он просто не знает, что сказать, что сделать, он в полнейшей растерянности. Девушка действует сама — приникает всем телом, вдыхает горький от дыма воздух и прячет лицо на широкой груди, и её открытость ранит обоих — Джун знает, что и сам не сумел сдержать слёзы.

— Я просто понять не могу, — Донхи шепчет лихорадочно, — неужели я и правда сама была во всем этом виновата? Потому что любила не так, потому что хотела любить себя? Неужели я…

— Это не так, — Намджун наконец отмирает, накрывает ладонями снова подрагивающие в рыданиях плечи и шепчет на ухо, — это всё не так. Не твоя вина, слышишь? Ты ничего не сделала неправильно. Ты столько времени была одна, но теперь так не будет, слышишь?

Донхи плачет вголос, захлебывается воздухом, и после нескольких минут таких бесполезных, но столь необходимых ей утешений просто замирает в руках Намджуна, пока он переносит её в свою кровать, укутывает теплом своего тела и целует в макушку.

После этого она наконец забывается беспокойным сном.

========== Pure Morning ==========

A friend in need’s a friend indeed

Друг познается в беде,

A friend who’ll tease is better

Друг, который поддразнит тебя - лучше.

Our thoughts compressed

Мы лаконично выражаем мысли,

Which makes us blessed

Что делает нас благословленными

And makes for stormy weather

И в то же время - причина ненастья

Донхи медленно моргает. Еще раз. И еще.

Видение Намджуна без футболки рядом никуда не пропадает. Собственно, как и ощущение жара чужого тела, тяжелой руки на её груди и теплого дыхания в макушку. Собственно, лишь осознание того, что её обплели всеми конечностями, и останавливает девушку от возмущенного вскрика.

Горячо. Но уютно. Собственно, спать рядом с друзьями Донхи уже не впервой, но это же…

Намджун.

Донхи всё еще не поняла, чем он так отличается от Тэхёна, что даже от мысли об их совместной ночевке ей так непонятно. Ну, если вспомнить, то с Тэ они не раз спали вместе, окутывали друг друга руками-ногами — и ничего. Никакой интимности.

…с Намджуном почему-то интимность во всем.

А еще он её переодел. В пижаму. Боги, он её переодевал, то есть всё видел и…

— Ты чего так рано подорвалась? — бормочет на ухо, сползает ладонью на живот и мягко придвигает к себе поближе. Донхи застывает напряженной струной, что от Намджуна — такого чуткого и доброго — никак не укрыть. — Ты в порядке, малышка? Или снова будешь плакать?

А вот сейчас Донхи его стукнуть хочется.

— Не собираюсь я сырость разводить, — огрызается в ответ, почти что спиной чувствуя улыбку. — Отпусти.

— Еще даже шести нет, моя… — и сбивается на полуслове. И хорошо. — Поспи еще чуть, а? — предлагает легко и ненавязчиво, настолько приятно, что Донхи — и вправду странно — тут же отрубается.

***

Ну конечно же, ей стыдно. Намджун даже в этом не сомневался.

Вот только за что?

За искренность? За слёзы? Или за то, что жалась ночью так близко, так горячо, что звала его во сне и млела, тихо млела в полудреме, пока Намджун сцеловывал соленую воду с её щек?

Вряд ли последнее. Вряд ли она это вообще помнит.

Хотя бы один плюс есть: больше никакого нездорового жара, простуда ушла, так что можно отписаться Сокджин-хёну и попросить отвалить от его девочки. Что это вообще за ультиматумы были: либо она у Джинни-хёна ночует, либо у него, Намджуна? Какое вообще право кто-то имеет выставлять Донхи ультиматумы?

Сокджин отвечает на это сообщение ржущим смайликом и советует поберечь Донхи от стресса. Где он вчера был, их всемудрый хён, пока девочка душу выворачивала наизнанку?

Намджун осторожно освобождает Донхи от своих загребущих обнимашек (она за ним тянется, скорее всего, просто за его теплом, но всё равно от этого лыыыыыба), отписывается начальству, мол, заболел, кхе-кхе, даже говорить не могу, так что не приду на работу, сорян. Начальство в ответ посылает очень цензурным матом и советует лечиться поскорее.