– Извини, Кнопка.
– Это… Точно?
– У нее было светло-голубое платье.
Да. Светло-голубое. Как в тот раз, в “Дубе и патерице”, когда Чума обоих выставил на улицу.
Уголки губ Берта задрожали. Он приложил руки ко рту и тяжело задышал. Внутри все задрожало и заныло, в голове застучала боль.
Мир потерял будто все кирпичики за раз.
Перед глазами все расплылось. В похлебку упала слеза. А потом вторая.
Берт не увидел, как папа метнулся к нему. Не почувствовал, как положил руку на плечо.
– Ты ее знал? Ты дружил с ней?
– Б-ли, – стонал Гилберт в сжатые пальцы. – Бь… Бь-ли…
Отец поднял его из-за стола и стиснул в объятиях. Берт уткнулся ему в пахнущее спиртом плечо и завыл. Папа решил не говорить, что стало с Бьюли. Что она лежала в кровати Чумы голая, с красным ожерельем из отпечатков рук на шее и синяками на лице. По внутренней стороне бедер размазалась кровь. На простынях тоже.
– Прости, Кнопка, прости, – папа гладил его по спине и волосам. – Если бы я знал…
– Бь-ли! – ревел Гилберт. – Ну почему?!
К Алеру Дренну они тогда не пошли.
***
Хотя он и правда понравился Берту, когда Лереси привела в Гильдию Бойцов через два дня (у отца была служба). До этого Гилберт безвылазно сидел дома: читал взахлеб, работал по дому или просто смотрел в окно. Без конца думал о Бьюли, прокручивал в памяти ее слова “умничка” и “солнышко”. Ее поцелуй. Ощущение ее кожи, прикосновение к волосам, сладкий запах духов. Ее серые, как у мамы, глаза. Ее кровь, струящуюся по подбородку после удара Чумы. Ее вспухшие губы и горящий на щеке след ладони. Ее голос. “Фамвер, повавуфта”.
Наверное, это же она говорила перед самой смертью.
Интересно, что говорил перед смертью Чума? Он успел осознать, что умирает?
Берт думал об этом, сидя на подоконнике и глядя на скачущих на ветках вяза воробьев.
Но Алер Дренн немного разогнал тоску. В отличие от Лереси, он хотя бы не называл всех идиотинами, а говорил, что “только червяку хорошо живется, у него не понять, где голова, где зад”. Или “проще только себе зуб лизнуть”. Звучало глуповато, но Берта веселило.
Он спрашивал Алера о маме. Тот рассказывал:
– Керис ее звали, как сейчас помню. Выглядела, как подросток, низенькая такая и тощая, но на лицо очень красивая. Вредная, конечно, но не злая. Не знаю, стоит ли тебе знать или нет, но, как бы так сказать… Мы с ней знали не самых достойных людей и не самыми достойными вещами занимались. Маловат ты все это знать, но чем бы дитя ни тешилось…
Сказать, где он с ней познакомился, Алер не смог.
– Поживи с мое, узнаешь, что память становится как решето.
Мало что из его слов Гилберт понимал, но слушать нравилось.
Алер дал учебный лук, стрелы и деревянный меч и пригласил ходить на тренировочную площадку за зданием Гильдии, когда захочется. Даже учил ездить верхом, когда водил в городскую конюшню. Основные занятия проводил по утрам в небольшой группке ребят-ровесников – 3 мальчика и 4 девочки. Берт перезнакомился со всеми.
Поначалу жизнь без Чумы и Бьюли казалась пустой, бесцветной. Мошкара без него как-то подутихла и стала реже показываться на улицах. Чаще всего Берт виделся с Лиреном и Фуфелом (тот подсовывал своих “сомиков”, но Гилберту они не очень нравились, слишком вонючие и едкие). Подружки Бьюли наоборот скучковались и начали чаще трепаться в уголке в “Дубе и патерице”.
Но Берт продолжал думать о ней перед сном. Уже не сколько с тоской, сколько с теплотой.
Через неделю чувство потери потускнело, и дела пошли как обычно. И даже лучше с этими занятиями у Алера. После них днем или вечером Берт часто приходил в тренировочный двор и махался с манекенами, повторяя выученные движения и маневры. Или стрелял из лука по мишеням на стенах. Сперва он едва мог попасть во внешний круг: руки дрожали от непривычного напряжения, тетива тряслась, пальцы обжигало древком вылетевшей стрелы. Еще Алер говорил, что он слишком долго целится.
Потом этот круг попадания становился все уже и уже, стягиваясь к центру, в красную точку. Целиться Берт начал быстрее. Позже он попадал в “десятку” в двух попытках из трех. И тренировался дальше.
От папы стало меньше пахнуть спиртом. На кухне редко появлялись бутылки. Если и так, то растягивались на пару дней.
Гилберт возвращался домой поздними вечерами, но уже не потому, что таскался с мошкарой, а потому, что упражнялся в Гильдии и зависал с местными ребятами. Мышцы во всем теле приятно болели. Под темнеющим небом он часто вспоминал Чуму, тот первый вечер в “Дубе”, когда они друг друга увидели. И снова думал, что может быть лучше него во всем. Назло. Чума ведь больше ничего сделать не сможет.
Поэтому он начал заигрывать с девчонками, стараясь звучать как Чамбер. Берт всем сердцем верил, что хотя бы за это его перестанут считать “девканом” и “мелким”. К тому же он помнил про “педиков”, как они выглядят (“в зеркало посмотри”) и что с ними делают (“шлепнули, наверное”). Отрывают уши и ломают нос.
– Держи прицел чуть выше, – игриво говорил он, стоя за спиной своей подружки, Амалии, пока та стояла с натянутой тетивой напротив мишени и медлила.
– Я пыталась уже…
Она выстрелила, стрела врезалась почти в красный круг и затрепетала.
– Обращайся, – шепнул Берт и улыбнулся. Амалия обернулась с удивленной улыбкой и блестящими глазами.
Гилберту было уже восемь, и он все лучше понимал, о чем говорят старшие мальчишки. Он понял, про что “интересное” говорил Чума, перед тем, как поцеловать Бьюли. Хотя для него оно все еще казалось каким-то… Нелепым. Но зато не надо было притворяться и вытягивать из себя смех.
С отцом и Лереси он общался меньше, чем раньше. Если Лер вовсе перестала приходить и Берт изредка видел ее в городе, то с папой они пересекались только утром и вечером. Когда у него была смена, то не виделись совсем.
Зато с Лиреном началось что-то странное. Это “что-то” Берт явно ощутил поздней осенью, незадолго до дня рождения, когда они с ним договорились все-таки сходить пострелять в лесу зайцев или даже оленей.
Трава пожухла и пряталась под густым рыжим одеялом опавших листьев. Деревья стояли голые и темные. Пахло сыростью. Было хоть и облачно, но тепло. Лирен недавно выпросил у родителей арбалет на свое 10-летие и теперь аж трещал от гордости, ведь он впервые приготовился стрелять не в мишень, а в движущихся живых тварей. Милосердие Стендарра он оставил дома.
Они с Гилбертом прочесывали лес вокруг приората Вейнон. Расходиться по сторонам было бы опасно, потому что можно напороться на кабана или медведя, а луком или арбалетом от них отбиваться дело гиблое. Такие сволочи выпустят кишки даже со стрелой или болтом между глаз.
К тому же для них это была не охота, а прогулка с оружием и готовностью продырявить какое-нибудь безобидное зверье. Поэтому они шли рядом.
– А что ты хочешь на день рождения? – шепотом спросил Лирен. Листья тихо шуршали под сапогами. На поясе у него болтался отцовский колун.
– Меч, – Берт обвел глазами черные столбы деревьев. – Я в “Огне и стали” видел двемерский короткий меч. Он тяжеловат, но я же вырасту под него.
– Ты сказал отцу?
– Нет, – тише сказал Берт. Лицо у него посмурнело. – Не хочу. Я его почти не вижу.
– Точно, он же у тебя работает… А почему не хочешь?
– Да так. Всякое, – Гилберт вздохнул и добавил более живо: – Или в Имперский город съездить. Посмотреть на Акатоша. На Коллегию Шепчущих, там Бьюли училась. И оружие там получше делают. Но это потом как-нибудь.
– Да, там было бы интересно… Я тоже уговаривал папу на Хогитум – это праздник у нас, данмеров, такой – туда съездить, но не получилось. Он говорил, что там жизнь неспокойная.
– Она везде неспокойная.
– Все умирают, – прошептал Лирен и сразу закрыл рот рукой, испуганно глянув на Берта.
Но тот только вздохнул и отвел глаза:
– Правда.
– Я не х… Тс!
Они замерли и вслушались. Впереди, за буреломом похрустывали ветки. Вверху кружили вороны. Некоторые опускались на стволы поваленных деревьев и требовательно каркали. Лирен взял Берта за плечо и пригнулся с ним к земле.
